Всего одно желание (СИ) - Страница 56

«Алиссинди, сколь многое я желал бы тебе показать».

Алексис смотрел широко распахнутыми глазами, забыв, что умеет дышать. В воздухе из бесформенного тумана рождалось волшебство.

Ромейн. Сомнений нет.

Горло перехватило отчаянным, болезненным спазмом, и он словно ухнул в бездну.

«Роман, ну какого демона ты это делаешь со мной? Зачем ты это делаешь, Роман? Понимаешь ли ты, что делаешь?»

Артани не открывал глаз, боясь нарушить сосредоточение. Щедро добавлял в родившуюся в воздухе иллюзию новые и новые краски. Он не отдавал отчёт, как это делает, но чувствовал, что делает всё абсолютно правильно.

На одной из парт раздался почти вскрик. В воздухе вспыхнули разом десяток невероятных оттенков, огней, заиграли переливами, трансформируясь в образ. Мэтр Абель посмотрел осуждающе. Чужая несдержанность могла помешать и нарушить концентрацию студиоза, однако то, что сотворил Артани, стоило возгласов. Отличная демонстрация.

Неожиданно мэтр Горимус нахмурился, и хмурился с каждой секундой сильнее. Создавая иллюзию, Роман продемонстрировал неожиданную сторону собственных талантов. Одновременно с этим преподавателю становилось ясно: мальчик не сможет завершить задумку – слишком масштабной она оказалась, и оттого получалась сыроватой, недоработанной. Замахнувшись на четвёртый уровень, Артани явно находился на своём пределе. А жаль, очень жаль. Могло получиться поистине достойное зрелище.

Глаза преподавателя полезли из орбит, когда он осознал, что недооценил Романа, а хрупкий юноша меж тем обладает удивительно интересным потенциалом. Магический источник Артани начал проявляться столь ярко, что Горимус на мгновение напрягся и запаниковал. Впервые на своей памяти мэтр увидел нечто очень странное, что не мог расшифровать... За спиной Артани, неслышно поднявшись, встал Алексис Сорра, и неуловимо обняв напарника, невесомо придерживал за запястья. Но что он делал?

Засмотревшись, мэтр Абель Горимус забыл сделать замечание. Восторженные ахи и вздохи стали громче, и было от чего. Роман рисовал. Рисовал картину и, судя по тому, с какой детальностью производил свой поистине талантливый шедевр, в это движение им было вложено всё. Или почти всё.

Небо розово-фиолетовое, пурпурное, с примесью нежной зелени и не успевшей угаснуть пронзительно-хрустальной синевы полыхало в предзакатных лучах багряного солнца. Пылающий, гигантский шар медленно тонул в воздушной перине оранжевых и сгущающихся чернильных облаков, обозначающих приближение ночи. Одинокий замок, возвышающийся на фоне начинающего темнеть неба. Замок на скале.

«Там внизу есть тайный проход. Ступени, высеченные столетия назад. Именно по этим ступеням они могли уйти в сторону моря. Скрыться среди огромных камней побережья».

Волны мутно-зелёные с пенной истерикой разбиваются о скалы, не в силах пробить громадную вековую твердыню.

«Крепость была взята первым штурмом не потому, что у неё не нашлось защитников, а потому, что среди защитников был предатель. Один человек, как могильный гнилостный червь. Некогда близкий человек, открывший врагу ворота, запустивший неприятеля внутрь неприступной крепости. Тёмная, шевелящаяся в ночи масса врага, состоящая из сотен голов и спин.

Толпа, сминающая алые созвездия ромэ. Не было никого, кто бы смог их остановить. Не было героя, и единственной девушки, храбро вышедшей на поединок. Не было ритуального вызова. Зачем? Норманны никакого понятия не имеют об искусстве боя, они не пощадили никого – ни женщин, ни стариков со старухами, ни детей.

Роман сражался. Сражался неистово, но что он мог сделать практически в одиночку против огромной и страшной массы?»

Ромэ алые, заливающие весь мир своей цветочной кровью. Колышущиеся багряные звезды. Он никогда не покажет Алиссинди смерть – он подарит красоту и свою любовь.

– Боги, это невероятно! – выдохнул кто-то, и Роман открыл глаза. Всё ещё пребывая во власти тянущих болезненных грёз, он понял, что он только что сделал это. Легко и почти без усилий сумел воспроизвести объёмную иллюзию четвёртого уровня.

Ромейн был прекрасен. Трогательное ностальгическое видение родной земли, сурового края, полного алых звёзд ромэ. Ожившая картина. Совершенная, но лишённая настоящей жизни: звуков и запахов, что позволили бы ей стать действительностью. Как же он желал показать ей, дать возможность увидеть, услышать, дотронуться...

«Алиссинди. Я почти не помню запаха. Запаха ромэ. Боюсь помнить. Он осквернён, наполнен гарью и кровью...»

И вдруг – что это? Галлюцинация или сон? Он услышал протяжный переливчатый звук. Удивительно трогательный, рвущий сердце плач пастушьего рожка. Музыка зазвучала, рассыпаясь серебряными нотами знакомого до боли мотива: легенды о ромэ.

Звук возник из ниоткуда, но постепенно нарастая, звучал все громче и отчётливее. Дополнил иллюзию, вплетаясь в стон оживших скал и рокочущий гул прибоя. Пронзительные крики чаек над водой...

А затем класс окутало волной жизни. Явственный запах соли и ветра, земли и травы, камней, деревьев, свежего ветра, и тонкий, кружащий голову, аромат ромэ. Он усиливался. Будоражащий, щемящий, олицетворяя печальное пение пастушьего рожка. Благоухание ромэ. Мощный запах ромэ, очищающий мир своей почти первозданной чистотой, забрал и унёс его боль.

Не сразу Роман почувствовал твёрдые уверенные пальцы на своих запястьях. Он был в трансе и многое не воспринимал, но начинал приходить в себя. Алексис Сорра, отодвинув скамейку, возвышался за его спиной. Крепко, но в то же время осторожно-бережно поддерживая напряжённые руки, итаниец вдохновенно дорисовывал всё, что не успел сказать Роман. Он оживлял картину, продолжая чужую иллюзию легко и естественно, словно она была его собственной. Беззастенчиво вторгнувшись в душу беззаботной гениальной лёгкостью, новый художник, сам не ведая, посмеялся над всем, что было дорого.

Словно он знал. Знал о ромэ.

Роман задрожал, ощутив удивительное и пугающее слияние с чужой магией. Знакомое и одновременно новое присутствие Алексиса за спиной. Он упирался лопатками в твёрдую грудь итанийца, не сразу осмыслив, что Сорра вливает в него собственную магию, словно в открытый сосуд. Он питал источник Романа, давая Артани понять, что способен быть рядом. Не смеяться, не злорадствовать. Просто быть рядом без всякой издёвки.

Почему-то на его грудь нестерпимо захотелось откинуться спиной. Прижаться к чужому сильному телу, отдаваясь во власть волшебной магии. Подчиниться призывному шёпоту. Позволить душам раствориться и смешаться. Невероятное слияние. Оказалось не оскорбительно стать сосудом тому, кто столь ласково и тепло способен заполнить острую сосущую пустоту.

Разве возможно подобное единение? Как оно возможно. С ним?

Но было настолько хорошо, что Роман просто не мог соображать, думать, не мог ничего – эйфория, возникающая в моменты исцеления, ни в какое сравнение на шла с тем дыханием жизни, что сейчас наполняло тело - разливающимся теплом, пухом нежности, океаном бережности. Хотелось плавать до бесконечности в мягком, умиротворяющем сиянии, не прерывать никогда, не выныривать...