Скверный маркиз - Страница 43

Она достала из шкатулки еще несколько листков со своими стихотворениями. Надо бы их перечитать и кое-что поправить… А может быть, написать что-нибудь еще, а потом все послать Уоткинсу и Руфусу в надежде на их одобрение? Они же выразили желание познакомиться с ее новыми произведениями, и она предложит им одно из тех, что уже забрезжили в ее сознании.

Орелия разложила бумаги, подумала…

И внезапно к ней пришли нужные слова, и она, торопясь и пропуская буквы, быстро записала их, не отрываясь ни на минуту, словно кто-то ей диктовал эти неровные строчки, — так полно и законченно они вылились из-под ее пера, а затем внизу, под этими четырьмя строчками, она поставила дату. Сегодняшнюю.

Как все творческие люди, работая, она забыла о времени, месте и обо всем постороннем, так что, когда в дверь постучали, повинуясь безотчетному импульсу, она машинально сказала: «Войдите!»

— Вам прислали цветы, мисс, — раздался голос.

— Оставьте их у порога… — снова машинально попросила она.

Дверь закрылась, и Орелия стала перечитывать только что написанное стихотворение. Но тут кто-то снова — и довольно насмешливо — заговорил за ее сниной:

— Ваш новый поклонник, Орелия, безусловно, любит цветисто выражать свои чувства…

Орелия негромко вскрикнула и поднялась. В проеме дверей, рядом с огромной корзиной красных орхидей, стоял маркиз, и она безотчетно перевернула листок бумаги, прижав его к столу.

— Вы как будто очень удивились тому, что это я, — тоном упрека констатировал маркиз.

— Нет… милорд… то есть… да! Мне казалось, что вас нет дома.

— Кэролайн предпочла заняться другими делами, а не тратить время в моем обществе, и я пришел спросить, не хотите ли вы покататься со мной, однако вижу, вы чем-то премного заняты.

— Вы очень… добры, ваше сиятельство, но я… кое-что пишу…

— Любовное послание? И что, этот ваш другой джентльмен столь же экстравагантен с его восторженными признаниями, как тот, что изъявляет свои чувства с помощью цветочных букетов?

— Нет, милорд, это не письмо… послу, если вы на него намекаете.

— Тогда кто же он, кого вы удостоили своими доверительными признаниями?

— Никто… и это вообще… не письмо.

Маркиз вошел и медленно приблизился к месту, где стояла Орелия, пытаясь загородить собой стол с исписанным листочком на нем.

— Разве это не письмо вашему самому последнему и наиболее пылкому поклоннику?

— Нет, милорд.

— Тогда откуда такое желание сохранить переписку в секрете?

— Да это… так, это личное, но не то…

И ее голос прервался. Она покраснела и отвела взгляд в сторону.

— Тогда что вы от меня прячете? — В его голосе прозвучала пугающая жесткость.

— Но я… не прячу, — робко возразила Орелия, — я не хочу только… чтобы вы это увидели.

— А есть разница? И почему же вы подумали, что я обязательно захочу это увидеть?

А вот на это она уже ничего не могла ответить ему. Какая возникла неловкая ситуация! И все потому, что она так подозрительно быстро у него на глазах перевернула листок и прижала его к столу, словно чего-то боялась. Если бы она спокойно обернулась на его приход и просто отошла от стола, он ничего бы не заподозрил!

— Так что же такое там значится, на этом листке, чего мне знать не положено?

— Да… ничего такого… но вам не положено и допытываться у меня об этом…

— Нет, положено! Я имею право, вы сами мне его дали, пообещав, что будете мне доверять и что больше никогда не поставите себя в опасное положение и, более того, всегда будете говорить мне правду. Вот я и поймал вас, Орелия: вы нарушили оба ваши обещания!

— Нет, нет. Все это не имеет к вам… отношения, милорд! — в отчаянии почти вскричала Орелия. — Клянусь, что это… нечто совершенно другое, но о чем я никому ничего не могу сказать!

— Я вам не верю, — был ей суровый ответ.

Орелия удивленно взглянула на маркиза. Он смотрел на нее гневно и недоверчиво, однако было еще что-то в его взгляде, чему она не находила названия. Она поняла только, что он опять глубоко уязвлен, и снова маркиз показался ей грозным, властным великаном, противостоять которому было бы тщетно.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, поймите, что… я не могу показать вам это!..

— Почему же?

— Не могу и объяснить… просто не могу!

— Даже если я буду на этом настаивать?

— Вы не можете… не должны!

— Потому что вам стыдно стало; потому что выражение вашего лица, когда я вошел, выдало вас; потому что вы меня обманываете! Но я не позволю вам так поступать со мной, Орелия, и намерен прочесть то, что вы от меня прячете!

И маркиз взял листок со стола. Орелия только беспомощно всплеснула руками — сопротивление было бесполезно. Что-то неразборчиво пробормотав, она подбежала к окну и уставилась, ничего не видя, на сияющий под солнечными лучами пейзаж.

До ее слуха донесся шелест бумаги, и затем медленно, словно бы в удивлении, своим глубоким, низким голосом маркиз прочитал:

Наступило молчание, а потом с интонацией, которой она никогда у него не слышала, маркиз спросил:

— И число стоит — сегодняшнее… Орелия… Вы действительно верите, что для меня это был «пустяк»? Но я уже тогда знал! Правда, я твердил себе, когда увидел ваше лицо, что это все игра света и тени и что я, наверное, выпил слишком много пунша в гостинице или очень устал после целого дня охоты. Но я и тогда это знал! Да, знал!

Как все женщины, она была любопытна и, совсем того не желая, обернулась:

— О чем же вы… ваше сиятельство… знали?

Никогда еще она не видела этого выражения его лица, никогда не замечала, как глубоко и резко обозначились его морщины.

— Я знал, что со мной случилось нечто такое, чего никогда прежде не испытывал, я понял, что полюбил.

— Нет, — прошептала Орелия, — этого не может быть!

— Это правда, — почти грубо возразил ей маркиз. — Думаете, я забыл, как были податливы и мягки ваши губы? И каким огненным был тот поцелуй, такое не забывается! Когда я вас поцеловал, то уже знал, что люблю, но я привык относиться и к женщинам, и к самой жизни с цинизмом, я поддался уговорам рассудка и решил, что опять ошибся.

Маркиз взглянул на листок, который все еще держал в руке.

— Я вас люблю, Орелия, и вы знаете, что я говорю вам правду.

— Но нам нельзя… об этом говорить, — тихо отвечала она. Однако душа ее возликовала при мысли о свершившемся чуде, взмыла ввысь и уже секунду спустя парила там, в небесах: он любит ее, он отвечает ей полной взаимностью!

— На следующий день я снова приехал туда, где мы встретились, а перед этим не спал всю ночь, думая о вас, но не смог объясниться по двум причинам.

Орелия не спросила «Почему?», но молча, всем сердцем ждала объяснения. И оно последовало:

— Тогда я не считал, что могу предложить вам брак, но не мог и помыслить о том, чтобы оскорбить ваше совершенство, предложив иные отношения… И еще одно: я не хотел снова испытать разочарование, как уже со мною бывало!

Она сжала руки. Ей было мучительно слышать его слова, столько было в них боли и горечи!

— Когда я пришел вам на помощь, — буквально прокричал он, — то был единственный добрый поступок, совершенный мной, и вот как мне воздал за него Бог, которого все называют милосердным!

— Нет, вот этого нельзя! Нельзя так думать и говорить! — ахнула Орелия. — Все было замечательно, чудесно, и не надо портить хорошие воспоминания напрасными сожалениями!

Маркиз взглянул на нее. Солнце освещало белокурые волосы, и они показались ему светлым нимбом вокруг ее головы, но в глазах Орелии по-прежнему отражалось внутреннее беспокойство, однако то было беспокойство о нем, не о себе…