Лонтано - Страница 71

– Они ничего не заметили.

– Непохоже было, что она чего-то боялась?

– Нет.

Все вышесказанное возвращало к предположению о ловушке или о похищении: выбор пал на Анн Симони или из-за ее особых отношений с Морваном, или из других соображений, связанных с ее физическими данными или ее прошлым.

– Связи в социальных сетях?

– Я забрал ее комп из квартиры. Скопирую жесткий диск. А потом передам машинку экспертам. Еще у меня есть ее записная книжка, но сейчас все спят.

– А как у нее дома?

– Похоже на все остальное: вылизано и ничего не навевает.

Похоже, Анн Симони становилась слишком хорошей, чтобы быть настоящей.

– С обыском порядок?

– С утра поедем вместе с Одри.

– А пока постарайся поспать хоть немного. Летучка в отделе в девять часов.

Эрван повесил трубку. Прислушался: вода в ванной больше не лилась, но позвякивания заставляли предположить, что Гаэль приводила себя в порядок.

Самое лучшее на закуску: Крипо.

Трубадур уже получил из Сети все видео, которые могли восстановить последние перемещения Анн Симони.

– У нас есть ее изображения до моста Арколь. А потом – ничего.

– Как это «ничего»?

– Не знаю. Видно, как она поднимается на мост, чтобы перейти на Правый берег, но так и не доходит. Словно испарилась на середине. Во всяком случае, в метро у мэрии она так и не вошла.

Сумасшедшая мысль: Анн Симони спустилась на берег и убийца посадил ее на свой «Зодиак».

– Проверка разговоров?

– Отслеживаем каждый контакт. Пока ничего любопытного.

– А что в архивах? Есть убийцы с таким же образом действий?

– Ни следа убийцы с гвоздями. Когда я ввел несколько ключевых слов, центральный компьютер выдал мне единственное слово: «Леруа-Мерлен».

– Стройматериалы? Нашел время шутить.

– Все, что я нарыл, – это случаи домашней жестокости с применением молотка и отвертки.

– Ты где сейчас?

– Дома. Составляю первые отчеты.

– Постарайся найти все, что можешь, связанное со словом «беспредел».

– Мы что, так там и застряли? – бросил Крипо, думая о программе Ди Греко.

Эрван проигнорировал вопрос и продолжил:

– Проверь, нет ли каких-нибудь особых собраний с таким названием в Париже или еще где.

– Садомазо, ты хочешь сказать?

В голове Эрвана промелькнуло зрелище покрытых шрамами тел пилотов из К76. «Беспредел» не всегда бывает маскарадом.

– Поищи по всем направлениям. На службе завтра в девять утра.

Он дал отбой и осознал, что в ванной комнате наступила тишина.

Белокурая бестия вот-вот появится.

– Доволен собой?

Он обернулся и увидел Гаэль, завернутую в белое банное полотенце. Казалось, душ ее ошпарил. На руках и плечах ярко алели прожилки, а лицо отбрасывало багровые отсветы на всю комнату.

Горячая вода, но еще и гнев.

– Очень доволен, – ироничным тоном ответил Эрван. – Ты исчезла на два дня, родители места себе не находят, я вынужден плюнуть на работу и кинуться тебя искать и нахожу всю в потрохах и дерьме, в окружении почтенных граждан, которые дрочат в костюмах Зорро. Куда уж дальше.

– Это моя жизнь.

– А я-то побоялся, что ты заговоришь о карьере.

Она зашла на кухню и тоже взяла кока-колу – все Морваны с опаской относились к алкоголю из-за Лоика, который выпил за всю семью.

– Мне осточертела твоя паршивая морда героя, – пробормотала она, прикладывая ледяную банку к щеке. – Тебе не надоело быть самым правильным? И всегда на стороне хороших парней? Ты сам от себя не устал?

На ее махровом полотенце был вышит золотой логотип шикарной парижской гостиницы, где ее наверняка трахали. Иногда у Эрвана возникало ощущение, что сестре нравится барахтаться в извращениях, как свинье в своем корыте.

И в то же время он невольно восхищался ее округлыми плечами, изящными точеными икрами, аппетитной попкой – из тех, что «как орех, так и просится на грех». Эрван, как и все Морваны, видел, как она худела, пока не превратилась в мешок костей. Сегодня, что бы она ни выкидывала, что бы ни говорила, само ее тело несло добрую весть: она выздоровела.

– Когда ты хоть немного повзрослеешь? – заметил он. – Ты позволяешь мазать себя, голую, куриной кровью перед какими-то провинциальными толстосумами?

– Шесть тысяч евро, недоумок. Два месяца твоей дерьмовой зарплаты.

– Я зарабатываю больше. И не говори мне, что ты это делаешь ради денег. Залезь в свою пожизненную ренту и возьми хоть десять раз по столько.

Она уселась на диван и со щелчком открыла банку.

– Я не желаю тех денег. У меня есть принципы.

– Ты меня успокоила, – бросил он.

Она пила медленно, с остановившимся взглядом.

– Я живу в мире войны.

– Какой войны?

– Между мужчинами и женщинами.

– И за что воюем?

– За деньги.

– Какое оружие?

– Желание.

Он присел рядом с ней, словно чтобы урезонить капризничающего ребенка. Вдохнул запах мыла и крема, исходящий от ее тела.

– Ну что ты несешь, – сказал он куда спокойней. – Ты торгуешь своим телом, вот и все.

– Я не приемлю логику буржуазии.

– Ты проводишь время, попивая шампанское в номерах люкс, так что не надо мне тут рассказывать про классовую борьбу.

– Буржуазия – это совсем другое.

– Неужели?

– Это стареть, глядя, как растут твои дети. Это всем пожертвовать ради комфорта и спокойствия. Это скучать, но не подвергаться никакой опасности. Поверь, мой мир не слишком комфортабелен. Он воинственный, враждебный, конкурентный. Мужчины там должны быть всегда еще богаче, а женщины еще красивей. Они спят в одной постели, но в глубине души ненавидят друг друга.

– Мир клиентов и шлюх.

– Эрван, ты умнее, чем хочешь казаться.

Однажды он подвез ее на улицу Линкольна, в Восьмом округе. С некоторым опозданием до него дошло, что он сам доставил ее к клиенту на сеанс: все ее поведение в машине, смесь возбуждения и опаски, необходимость немедленно освежить макияж… Он выскочил из тачки, нашел продюсерскую компанию, где у нее была назначена встреча, и явился в приемную, держа руку на пушке. И быстро понял, насколько неуместным оказалось его появление. Все здесь прекрасно знали Гаэль и привыкли к ее свиданиям с боссом. Свободный мир взаимопонимания. Он ретировался почти со стыдом.

– Какая разница между матерью семейства и содержанкой? – продолжала Гаэль. – Только в том, что у второй прикид круче.

– А любовь? Дети? Создание семьи?

– Ты хочешь сказать: как у наших родителей?

Слово вылетело. С момента, когда она доросла до того, чтобы понять – то есть чтобы бояться, – Гаэль стала воплощением протеста. Сначала против собственной семьи, потом против лицемерной системы, допускающей подобную ложь.

– Давай не будем трогать родителей, – глухо сказал он.

– Но мы о них и говорим! В чем ты меня на самом деле упрекаешь? В том, что я с кем-то сплю без любви? Что я трахаюсь, чтобы выжить? А разве не это делает наша мать всю свою жизнь?

– Нет. Она любит папу.

– Тогда она еще глупее, чем я. По крайней мере, мне платят и меня не бьют.

Он встал и сделал несколько шагов, пригибая голову под низким потолком мансарды. На книжных полках стояли «Одномерный человек» Герберта Маркузе, «Одно роковое желание» Пьера Клоссовски, «Рождение трагедии» Фридриха Ницше… Он читал эти книги в молодости – высший пилотаж. По-своему Гаэль была интеллектуалкой.

– Я презираю мужчин, – прошипела она сквозь свои маленькие зубки. – Но еще больше я презираю женщин.

– Каких именно женщин?

– А зачем далеко ходить? Мэгги, конечно, а еще моих приятельниц и соперниц. Их истории неудачниц, их согласие выступать в роли жертв. Целый век освободительного движения – и все ради чего? Феминистки, Симона де Бовуар, Нэнси Фрейзер – чтобы добиться вот этого? Быть чуть больше осмеянными, чуть больше обманутыми! Единственные, кто в результате оказались освобожденными, – это мужчины. Они остались такими же скотами, только больше не обязаны ни платить, ни соблюдать определенные правила. Им больше не нужно быть джентльменами или дарить хоть какой-нибудь подарок, чтобы потрахаться. Вот оно, равенство полов.