Летоисчисление от Иоанна - Страница 7

– Государь, что с тобой? – гневно спросил Филипп, встряхивая царя. – Нельзя так!

Залитый слезами Иоанн непонимающе смотрел на Филиппа.

Ковёр застрял посреди моста, и толпа, обтекая его, поползла дальше. Растрёпанные, рыдающие, полубезумные люди не могли опомниться. А Филиппу это стадо человеческих спин напомнило магометанский молебен.

– Федя!.. – узнал Иоанн. – Филипа!.. Приехал, родной!.. – Иоанн так увлёкся покаянием, что не мог сразу вынырнуть из игры. – Молись со мною!.. В ноженьки митрополиту упадём!..

Иоанн ослаб, собираясь снова рухнуть, и Филипп сжал его крепче.

– Образумься, Ваня! – сурово и внушительно сказал он. – Митра не шапка – снял, надел…

Расстрига Вассиан и Васька Грязной уже поднялись на ноги и снова схватились за углы ковра.

– Ну-ка прочь, рыла похабные! – рыкнул на них Филипп.

– Осиротел народ без митрополита! – с прежним настроем взвыл Иоанн, сквозь слёзы присматриваясь, куда повернётся дело.

Вассиан и Грязной отскочили.

– Кто осиротел-то? – разозлился на Иоанна Филипп. – Царь – отец народу, а ты жив, слава Богу! Постыдись! Встань на ноги!

Филипп вскочил и силком начал поднимать Иоанна под мышки, словно обезноженного.

– Оттащить его? – тотчас спросил подошедший Басманов.

Царь, вставая сам, отмахнулся от Басманова.

– Стыд ты сразу увидел, а скорбь мою – нет? – ревниво спросил Иоанн у Филиппа.

Скорби Филипп и вправду не видел. Скорбь должна быть смиренной и кроткой. А когда посреди площади с воплем лбом бьёшь в грязь так, чтобы всех вокруг окатило, – это не скорбь.

– Ушёл митрополит – горе, конечно, – сурово и твёрдо ответил Филипп. – Но ты – владыка мира. Другого архирея себе возьмёшь.

Иоанн рукавом вытер слёзы с лица – как пот со лба.

– А не всякий мне и нужен, – с насмешкой сказал он. – Тарелки долизывать и так народу хватает.

Филипп насуплено молчал. Иоанн усмехнулся.

– Вот тебя, Филипа, позову – пойдёшь? – лукаво спросил он.

Филипп тяжело задышал. Всегда, с детства он уступал Ване в проворстве мысли. Уступал в выдумке.

Да, он бы не отказался от митры митрополита. После того как у него всё получилось на Соловках, ему хотелось другой большой работы. Чтобы держава цвела. Но царского призыва он ожидал не такого – трах-бах, будто с печи во хмелю сверзился.

А толпа на карачках по-прежнему ползла мимо.

– Лучше людей отпусти и без суеты подумай, – сварливо ответил Филипп. – Дуришь ты, Ваня! Какой я митрополит…

Иоанн всё понял. Простодушный Федя опять попал впросак. Отказаться он не мог – зачем тогда ехал в Москву? И согласиться не мог, потому что позвали не так, как ему хотелось. Сам, значит, перед царём виноват. А это чтоб неповадно было государя своего укорять. Неужели Федя думает, что хоть в чём-то может превзойти царя?

– Эх, Федя, – Иоанн уже широко улыбался. – Забыл ты, как мои бармы надевал? А тогда ты от меня не отказывался.

Филипп пристыжено отвёл взгляд.

«…Мои бармы надевал…» Много лет прошло с тех великих пожаров и стрелецких мятежей, но Иоанн и Филипп ничего не забыли.

Филипп – а тогда просто Федя Колычев, отрок, – смотрел в разбитое окошко кремлёвского терема. Москва, погибающая в огне, вязко и тоскливо гудела набатами. То ли день был, а то ли ночь. Тёмные острозубые стены Кремля плыли в дыму, как ельник в тумане. Мутное небо местами дрожало и багрово отсвечивало – это на облаках играли отсветы зарева. Сажа сыпалась, словно чёрный снег.

У дворца ревела стрелецкая толпа. Стрельцы взбунтовались и осадили дворец, но ещё не решили, кого им поднимать на пики и рвать на куски. Челядь попряталась. Распихивая мятежников, раздавая зуботычины, отталкивая бердыши, сквозь толпу стрельцов продирался к дворцовому крыльцу отважный боярин Андрей Шуйский.

– Ты правитель, Шуйский! – орали озверевшие стрельцы. – Ты велел Москву запалить!

– Чего мелете! – орал в ответ Шуйский. – Там и мои дома горят!

– Все вы, Шуйские, дьяволы!

– Бельских кляните! – натравливал бунтовщиков Шуйский. – Это они за своего Ивашку кабаки подожгли!

– На глаголи всех вас вздёрнем!

– У Ивашки мать колдуньей была! – Шуйский вырвался к крыльцу.

Он взбежал повыше и оглянулся на стрельцов.

– Крест на мне! – закричал он. – Я вам выведу Ивашку – сами спросите выблядка!

Федя всё смотрел в окошко, лёжа животом на подоконнике, а Ваня – другой отрок – стоял на коленях под киотом и молился.

– Мати Божия Пречистая, от сети диаволи избави мя… – плачуще просил он.

Отроки были в большой палате, по которой плыла горькая дымка московского пожара. Маленькие окошки палаты вспыхивали алым светом – как глаза сатаны. По дворцу разносились крики и ругань, топот беготни, звон посуды, треск.

Ваня напялил на себя все царские одежды – не по размеру большие, расходящиеся раструбом. На груди и на спине у него висели резные золотые пластины, соединённые цепью, – царские бармы. Ваня боялся: если его убьют, он станет просто ангелом, летающим в лазури по чужим поручениям и без своей воли. Ваня надеялся, что царское звание спасёт его от гибели, хотя знал: всё зависит от этой женщины с печальными глазами, что на иконе прижимала к груди младенца.

А Феде было страшно от того, что люди кричат и бегают, ломают вещи и рубят всё, что подворачивается под руку, хотя за стенами Кремля пожар и так жрёт строения и богатства – жрёт труд, время и порядок жизни. Федя боялся, что стрельцы убьют Ваню – поднимут на пики, будто сноп соломы на вилы, – и товарища у него уже не будет.

– Ванюша… Они за нами придут, – с ужасом сказал Федя от окна.

Душа Вани уже вылетела из тела и металась в палате, натыкаясь на стены, будто птица. Как спастись? Ему нельзя умирать, он царь! Пусть вместо него растерзают Федю! Ваня знал, что погибнуть за него – великая честь. Но как подвести Федю к этой жертве за друга и царя?

– Феденька, а ты-то веришь, что помазанник я, а не выблядок? – дрожащим голосом спросил Ваня.

– Верю, Ваня, – просто ответил Федя.

– У помазанника знаешь, какой силы молитва? – горячо заговорил Ваня. – Мёртвые восстают, если помазанник просит! Веришь?

– Как не верить? – ответил Федя.

– Надень, Феденька, бармы мои… Нас с тобой в дыму не различат… – страстно убеждал Ваня. – А я тебя отмолю у Богородицы!

Ваня начал торопливо снимать с себя бармы, потом тряхнул плечом, сбрасывая царскую шубу.

Федя спрыгнул с подоконника и подбежал к Ване, принял шубу и стал всовывать руку в рукав.

– Только не забудь, Ванюша, – попросил Федя.

Трясущимися руками Ваня навешивал на Федю бармы.

На крыльцо дворца боярин Андрей Шуйский выволок за шкирку отрока в царских одеждах и кинул его на сход лестницы.

– Вот за кого дома ваши пожгли, братцы! – закричал Шуйский стрельцам. – Терзайте его!

Два других стрельца вытащили на крыльцо другого отрока и тоже швырнули на доски помоста, наступили на отрока сапогами.

Но мальчишка, упавший на лестнице, не молил о пощаде. Он начал вставать, заплетаясь в своей шубе.

– Псы вы! – тонким голосом закричал он. – Пожар – кара вам, что вы Шуйских выше царя поставили!

На груди мальчишки болталась барма. Мальчишка кинулся на стрельцов, толпившихся внизу, и обеими руками схватился за остриё стрелецкого копья, уткнул его себе в грудь.

– Коли меня, рожа! – кричал он. – Ты же для этого вломился!

Стрелец оторопело отодвигал копьё и пятился.

– Чего ты, государь… – забормотал стрелец.

Передние стрельцы тоже попятились от крыльца, поднимая пики и бердыши, чтобы не поранить Федю.

А Ваня, лежавший под стрелецкими сапогами, услышал, как бунтовщик назвал Федю государем. Ваня бешено завертелся, вырываясь, вскочил и оттолкнул тех, кто давил его подошвами.

– Царя узнать не можете?! – завопил он.