Коварный гость и другие мистические истории - Страница 2

Он снова раскрыл и пробежал глазами письмо.

– Ну да, нарочно сформулировал свою просьбу так, что я не смогу отказать, не нанеся обиды, – гневно продолжил он. – В таком случае пусть не винит никого, кроме себя, и обижается сколько хочет. Я сумею положить конец его веселому путешествию. Боже мой, до чего трудно жить, когда приходится выставлять свою бедность напоказ.

Сэр Уинстон Беркли носил титул баронета и обладал немалым состоянием. Эгоистичный и тщеславный, он был закоренелым холостяком. Когда-то они с Марстоном вместе учились в школе, и жестокий неумолимый нрав последнего вызывал у его товарища столь же мало уважения, сколь мало ценил его родич легкомысленного себялюбивого баронета. В детстве у них было слишком мало общих интересов, которые могли заложить основу дружбы или хотя бы взаимной симпатии. Беркли был беспечен, холоден и насмешлив; его кузен – ибо они приходились друг другу кузенами – завистлив, высокомерен и безжалостен. Их нежелание общаться друг с другом, естественным образом проистекающее из разницы характеров, за время учебы в Оксфорде сменилось откровенной враждебностью. Однажды в любовной интрижке Марстон обнаружил в своем кузене успешного соперника; это привело к жестокой ссоре, которую, не вмешайся вовремя друзья, он непременно довел бы до кровопролития. Со временем, однако, разрыв между ними постепенно сгладился, и молодые люди стали смотреть друг на друга с одинаковыми чувствами; в конце концов между ними снова установилось прежнее холодное безразличие.

С учетом вышесказанного, какие бы подозрения ни питал Марстон по поводу только что полученного неожиданного и крайне нежелательного предложения, у него не было причин жаловаться на то, что сэр Уинстон своим долгим отсутствием нарушил обязательства, проистекавшие из давней дружбы. Однако, решив отказать сэру Уинстону в приглашении, Марстон действовал не в порыве гнева или злости. Он хорошо знал баронета и понимал, что тот не питает к нему никаких добрых чувств и что причиной внезапного визита было что угодно, только не желание повидать старого друга. Поэтому он решил обойтись без тревог и расходов, вызванных этим крайне неприятным для него визитом, и раз и навсегда отказать баронету, причем сделать это в манере, достойной джентльмена, но при этом, как может догадаться читатель, нимало не заботясь о том, обидит ли отказ его беззаботного кузена.

Приняв это решение, Марстон вошел в просторный, но заметно обветшалый особняк, где его звали хозяином, и направился в гостиную, отведенную дочери. Там он и застал ее в компании хорошенькой французской гувернантки. Он поцеловал свое дитя и вежливо приветствовал ее молодую наставницу.

– Мадемуазель, – произнес он. – Я принес письмо для вас. Рода, – обратился он к своей прелестной дочери, – отнеси это матери и передай, что я просил прочитать его.

Он вручил ей только что полученное письмо, и девочка легким шагом убежала исполнять просьбу.

Если бы он внимательнее присмотрелся к выражению лица красивой француженки в тот миг, когда она посмотрела на врученное ей послание, то заметил бы мимолетные, но вполне отчетливые признаки волнения. Она торопливо спрятала письмо, вздохнула, и легкий румянец, коснувшийся ее щек, тотчас же исчез. Через мгновение она вновь обрела свое обычное спокойствие.

Мистер Марстон остался в комнате еще на несколько минут – пять, восемь или десять, нельзя сказать точно. По большей части он стоял на месте, ожидая возвращения своей посланницы или появления жены. Не дождавшись, пошел искать их сам; но за время ожидания его прежняя решимость поколебалась. Трудно понять, что на него повлияло, однако в конце концов он твердо решил, что сэр Уинстон Беркли должен стать его гостем.

Идя длинными коридорами, Марстон встретил свою супругу и дочь.

– Ну как, – спросил он, – ты прочитала письмо Уинстона?

– Да. – Она вернула ему листок. – И какой же ответ ты, Ричард, намерен ему дать?

Она хотела было высказать свое предположение, но вовремя прикусила язык, вспомнив, что даже такой мельчайший намек на совет может разозлить ее холодного и властного господина.

– Я подумал и решил пригласить его, – ответил он.

– Ох! Боюсь – то есть надеюсь, – что наше скромное хозяйство придется ему по вкусу, – сказала она с невольным удивлением, так как почти не сомневалась, что ее муж в столь стесненных обстоятельствах предпочел бы уклониться от визита давнего друга.

– Если наша скромная пища его не устроит, – угрюмо отозвался Марстон, – может уехать, когда захочет. Мы, бедные джентльмены, постараемся оказать ему достойный прием. Я все обдумал и решил.

– И когда же, дорогой Ричард, ты намерен назначить ему дату приезда? – поинтересовалась она с понятным беспокойством, догадываясь, что в хозяйстве, где претензий гораздо больше, чем возможностей, вся тяжесть домашних хлопот ляжет на ее плечи.

– Пусть приезжает когда захочет, – отозвался он. – Полагаю, тебе не составит труда приготовить ему комнату к завтрашнему или послезавтрашнему дню. Я отвечу ему с сегодняшней почтой и напишу, чтобы приезжал как можно скорее.

Произнеся это холодным и решительным тоном, он ушел, видимо не желая, чтобы его терзали дальнейшими расспросами. В полном одиночестве он направился в самую далекую часть своего заброшенного парка, где его никто не мог побеспокоить. Он часто проводил там целые дни, охотясь на кроликов. Там, за любимым занятием, о коем он время от времени извещал далеких домочадцев беспорядочными выстрелами, мы его на время и оставим.

Миссис Марстон отдала распоряжения и, когда подготовка к событию столь непривычному, как долгий визит постороннего гостя, началась полным ходом, удалилась в свой будуар – место, где она привыкла проводить долгие часы в терпеливом, но горьком страдании, незаметном чужому глазу и скрытом от всех, кроме Сердцеведца Бога, которому принадлежит и милость, и месть.

У миссис Марстон было всего двое друзей, с которыми она могла обсуждать все, что лежало на сердце, и в первую очередь холодность супруга – печаль, которую не смогло исцелить даже время. От детей она эту горесть тщательно скрывала, ни разу не высказав ни единой жалобы. Она бы скорее погибла, чем позволила себе дать им хоть малейший повод обвинить отца. Друзьями, которые, хоть и в разной степени, могли понять ее чувства, были, во-первых, почтенный священник, преподобный доктор Денверс, частый гость в Грей-Форесте, где своими простыми манерами, добронравием и сердечной мягкостью завоевал любовь всех обитателей, кроме самого хозяина, и удостоился даже его уважения. Второй была не кто иная, как молодая французская гувернантка мадемуазель де Баррас, охотно выражавшая сочувствие и дававшая советы, в которых миссис Марстон находила немалое утешение. В обществе этой юной леди она обретала спокойствие и радость, сравнимые разве что со счастьем от общения с дочерью.

Мадемуазель де Баррас происходила из благородной, но обедневшей французской семьи, и неуловимое изящество и внутреннее достоинство говорили, вопреки стесненным обстоятельствам, о чистоте ее происхождения. Она получила хорошее воспитание, обладала тонкой восприимчивостью и чувствительностью, той готовностью приспосабливаться к перепадам настроения собеседника, которую мы называем тактом, и, кроме того, была одарена природной грацией и самыми располагающими манерами. Коротко говоря, в качестве компаньонки она не знала себе равных; и, с учетом печальных обстоятельств ее собственной судьбы и трагической истории ее семейства, когда-то богатого и благородного, сочетание всех этих качеств превращало ее в особу необычайно интересную. Благодаря своему характеру и происхождению мадемуазель де Баррас сумела завоевать расположение миссис Марстон, и между ними возникли близость и доверие куда более тесные, чем обычно связывают участников подобных отношений.

Едва миссис Марстон успела расположиться в своей комнате, как за дверью послышались легкие шаги, раздался тихий стук, и вошла мадемуазель де Баррас.

– О мадемуазель, как мило! Какие красивые цветы! Прошу, садитесь, – тепло улыбнулась леди, принимая из изящных пальчиков иностранки небольшой букет, старательно ею собранный.