Два босяка - Страница 5

соображений. О чём соображать? Как ни живи издохнешь. Да и издохнешь-то неизвестно когда, - может, сейчас, а может, завтра. Начальство об этом тебе не объявляет. Было раз со мной, когда я ещё в Москве артельщиком служил...

- Говорил ты про это ведь. Не раз уж... Молчал бы... теперь... Слышишь, как тихо... Лист не дрогнет... - Маслов начал говорить с раздражением, а кончил задумчиво и грустно.

- Лист - пущай. А я хочу про себя заявить, - не унимался Степок, отчего-то всё более возбуждавшийся, тогда как его товарищ становился всё задумчивее и мрачнее. - Я хочу сказать, что, мол, я тут? Живу и прочее... Миша! Давай, споём песню! Болгарскую этакую, а? Не могу я видеть тебя в таком духе. У нас, московских, дух лёгкий, и мы у других такой видеть хотим. Что, право! И не пели мы давно... Споём! Разыгрался бы ты...

Степок вдруг изменил свой весёлый и бойкий тон на просительно-жалобный.

- Петь можно... Это не мешает, - согласился Маслов и, подвинувшись к товарищу, сказал: - Ну, начинай!

- Любимую? - снова встрепенулся Степок. Маслов кивнул головой. Они сидели против меня по другую сторону костра, и их лица то ярко освещались огнём, то исчезали в клубах дыма. Степок встал на колени, потрогал рукой горло, немного закинул голову назад и приставил к глотке палец.

"Эх, да разгони-и..."

- тенорком начал Степок, блеснув на меня глазами. Он часто нажимал пальцем на глотку, и от этого длинные ноты дрожали мелкой трелью.

"Разгони ты, ветер, тучи грозные!.."

- попросил Маслов речитативом и странно качнул головой, как бы не надеясь, что ветер исполнит его просьбу.

"Ты разве-ей..."

- взмахнув рукой в воздухе и плавно поводя ею, продолжал Степок песню. Он повышал голос и приказывал.

"Ты развей-ка грусть-тоску-у мою-у..."

- вытягивал Маслов речитатив, и постепенно слова песни рождали из себя ту заунывную русскую мелодию, прерываемую краткими криками, что всегда заставляет воображение слушающего рисовать погибающего, его безнадёжные жалобы и стоны и последние вспышки угасающей энергии. Маслов пел баритоном, очень густым и гибким; иногда в голосе дребезжало что-то надтреснутое и хриплое, но это не портило песню, а только придавало ей больше задушевности и той простой красоты, которая и есть красота истинная.

"...Чтоб светило ясно солнышко..."

- всё выше поднимался Степок, щуря глаза и краснея от напряжения.

"Чтоб жилось мне, добру молодцу..."

- просил и жаловался Маслов, тоже повышая голос.

"Эх, беззаботно, вольно... весело!.."

Искусственно вибрировавший голос Степка порвался, а баритон Маслова ещё выводил сильно и красиво:

"Эй, вольно... весело-о!.."

Степок встал и, взмахнув рукой, залился, крепко зажмурив глаза:

"Эх, да ходят в небе..."

"Тучи грозныя-а..."

- тоскливо подхватил Маслов.

"А тоска изъела сердце мне..."

- Э-э-эх!.. - громко вздохнул Степок, не открывая глаз.

А глаза Маслова были открыты, и он был бледен. Он сидел, вытянув ноги, и, откинув корпус назад,Оригинальный текст книги читать онлайн бесплатно в онлайн-библиотеке Knigger.com