Зовите меня Апостол - Страница 9
Вот именно: под фальшивым дном в моем бардачке лежал приклеенный скотчем кольт 45-го калибра. Нелегальный, не гражданской модели. Но жаль все-таки – лучше бы мудак вздумал тявкать в ответ.
– Ты едешь? – вопросила Кимберли, когда я поднял мобильник. – Ты же говорил – пообедать остановился!
Несмотря на дорожный шум, я услышал, как она затянулась.
– Ты в офисе куришь?
– Нет, в копировальной.
– В копировальной телефона нет!
Еще раз затянулась. Если хочешь кого довести до белого каления, сигарета – лучший помощник.
– Я. В копировальной. Комнате, – отчеканила Кимберли.
Завелась уже. Вот же твердолобая! Я решил промолчать. Хотелось отвесить ей, конечно. Я одиннадцать раз уже говорил: некурящие не терпят застоялой табачной вони. Курить в офисе – в буквальном смысле отгонять клиентов. Все одиннадцать раз Кимберли пожимала плечами и сообщала: «Я никакой вони не чувствую». Невероятно, сколько всего терпишь за кусок красивой жопы!
Вместо лекции о вреде курения спросил: «В чем дело?» Еще раз затянулась. Выдала наконец: «Тебе коп звонил, который главный где-то там».
– Нолен?
– Угу.
– Чего хотел?
– Тебя хотел. К себе в офис, как только прибудешь в город.
А, Бонжуры вовсю занялись списком. Настоящие, солидные, деловые люди.
– Отлично! Ну, бывай, малышка. Люблю, целую. Пока.
Я швырнул мобильный на сиденье рядом, поскреб раздраженно нос. И живо представил отчаяние и злость Кимберли, сидящей в пустом офисе. Одиночество стрипти-зеркам тяжело переносить. Я скривился – ну и черт с ним, чего про это думать! Неприятное лучше обойти и зашагать, насвистывая, дальше. Да мне все по фигу. Если человек по натуре добрый, то вытерпит невероятную кучу пакостей. Вот я их и творю, а человек молча терпит, боится сломать то, чего в действительности и нет.
Все-таки придется что-то делать – и чем скорее, тем лучше. Ведь Кимберли в меня влюбилась. По уши.
Раддик – любопытный городишко. Ограничение скорости появилось за милю до того, как возник повод к нему. По обочинам – растрескавшиеся тротуары, через равные интервалы – боковые улочки направо и налево, расчерчено квартальными клетками на манер пятидесятых. Но домов нет – только заросшие пустыри, там и сям – одинокое дерево. До боли напоминает Детройт.
Мертвая белка на дороге, в траве запуталась игрушка из блестящего желтого пластика. Мальчишка молотит битой по грязи. Даже граффити на заброшенном фундаменте без стен провинциально-унылое: «Все по хер, всех на хер!»
Как бы я хотел все это забыть, но ведь постоянно напоминают! Казалось бы, я лучше других подготовлен к таким наплывам из прошлого. А вот черта с два. Куда ни поеду, куда ни пойду – ведь вижу, замечаю, снова и снова тыкаю в кровавый мозоль памяти.
Очередной обломок арсенала Соединенных Штатов, выкинутый за ненадобностью.
Я миновал оживленную бензоколонку, заброшенный автомагазин, белое здание Церкви Третьего Воскресения и наконец въехал в город.
Бог мой, что за куча хлама! И это говорю я, живущий в гребаном Ньюарке!
Должно быть, я ошибся с поворотом. Заехал в фабричный район, к череде мертвых заводов. Первый напомнил груду заброшенных дырявых контейнеров – коробки строений, обшарпанных, зияющих пустыми окнами. Второй – ободранный скелет из ржавых двутавровых балок.
Я ощутил смутное разочарование: хоть бы руины были поживописнее – поплотнее, с дырами в крепких когда-то кирпичных стенах, с завалами и гнилью. На диккенсовский манер. А тут – облезшие стандартные цеха среди пустырей. Современность, мать ее. Даже ветшает все одинаково.
Свернул в проулок, проехал назад. Добравшись до центра, вздохнул с облегчением. Кто-нибудь когда-нибудь точно напишет оду дешевым супермаркетам, и я охотно пролью сочувственную слезу. Как я понимаю, люди всегда устраивали вокруг себя гнуснейшее, отвратительнейшее уродство и прекрасно с ним уживались. Жители Раддика выглядели на редкость тупо – не иначе вырождение из-за неизбежного в таком захолустье родственного спаривания в течение нескольких поколений. Такой вот я высокомерный свинтус из мегаполиса. Впрочем, мне все люди кажутся тупыми. Я на них смотрю, как звери глядят на человека. Дескать, эй ты, парень, который на гориллу похож, на голове у тебя с шерстью как надо, но почему морда облезла?
Полиция гнездилась в непомерно огромном здании. Позже я выяснил: в лучшие времена населения в Раддике было втрое против теперешнего. Что, как оказалось, сыграло немаловажную роль и в моем деле.
Само собой, Нолена на месте не было, и мне пришлось торчать в вестибюле, наслаждаясь обществом пузатого дежурного сержанта. Знаете, есть такой тип прирожденного вахтера, они всю жизнь глазеют настороженно. Зенки выпученные по-жабьи. Наверное, он и закрыть их толком не может. Самый вид для копа, ей-же-ей. Он меня вчистую донял. Я аж вздохнул с облегчением, когда мой мобильный запиликал аккордами из «AC/DC».[10]
– Мэннинг, – изрек я вместо «алло».
– Привет, Апостол! Это Альберт. Я к тебе в подходящее время?
– Вполне. Я как раз брожу бесцельно по «Уолмарту». – Я подмигнул глазеющему сержанту.
Альберт Феллоуз – типичный книжный червь, социо-психолог из Университета Нью-Йорка. Ему я позвонил вчера вечером, выискивая в Интернете информацию о «Системе отсчета», оставил послание на автоответчике. Я подобные знакомства холю и лелею и очень ценю. Поскольку в точности помню, что мне говорят, я дорожу теми, кто способен сказать нужное. А взамен поставляю время от времени мешочек травки. Вы не представляете, как много ученых мужей западают на травку. А поскольку про мир криминала они, бедные, знают лишь понаслышке, то радуются куреву, как малые дети.
Несомненно, про «Систему» Альберт ничего не слыхал, но узнать был не прочь. Позвонил якобы сообщить: работает, исследует и заинтересован, но на самом-то деле из чистейшего любопытства. Не терпелось вызнать, что я уже разведал и где сижу. Я ему описал все в подробностях, снабдив свой рассказ комментариями.
– Альберт, да это же полная чушь! – сказал ему, подытоживая. – Мир на пять миллиардов лет старше? И в это можно серьезно верить?
Я подмигнул копу еще раз, и лупоглазый скот наконец отвернулся.
– Да кто на такое западет?
Из трубки донеслось приглушенное хихиканье.
– Стол, ты зря считаешь, что сектанты – люди ущербные. Глупые, слабовольные – уж не знаю, как ты еще про них думаешь. На самом-то деле они лучше образованы и с более высоким коэффициентом умственного развития, чем основная масса населения.
– А толку? – перебил я. – Пусть сто раз умные, но чтобы поверить Баарсу, надо полностью свихнуться.
– Стол, тут мы уткнулись в проблему с небоскреб величиною. Как думаешь, отчего психологи и психиатры мучаются, определяя вещи вроде «иррациональных верований»? Да за пределами повседневного опыта и здравого смысла все человеческие верования иррациональны. Понимаешь – все! Заверни в обертку поцветастее, сунь нам пораньше – вот мы и поверим.
Ну, по-своему я это и так уже понял. Да и застарелый цинизм дарит чудесную способность переваривать сколь угодно дрянные новости.
– Значит, хотим мы или нет, а всегда в чушь какую-нибудь верим?
– Именно, друг мой. От колыбели до могилы.
Отключился я, думая про фото «мертвой Дженнифер» в моем бумажнике. И вдруг обнаружил: сержант снова уставился, кисло выпучившись, будто я пятно грязное на стене. Тут я наконец не выдержал.
– Ну что смотришь, приятель? Кончился запас овса и сена?
– А?
Но тут на сцену вышел Калеб Нолен.
Правило номер один частного сыска: нежно и страстно целовать полицейскому начальству зад. В стиле Багса Банни[11] – чмок-чмок-чмок, до засоса. А если полицейское начальство женского пола, то лизать сапоги. Не поверите, но копы обожают частных сыщиков. Мы их достоинству льстим – ну как если бы рок-звезда перекинулась снисходительно парой слов с уличным музыкантом, как предмет поклонения с никчемным мечтателем. А кое-кто из нашей братии – в особенности типы нервные, резкие и по-голливудски выглядящие, вроде меня, – умеют представить дело на киношный манер. Тогда коп ощущает себя будто в триллере, исполняя роль Большого Умного Копа, и поступает соответственно. Кем вам лучше в кино быть: понимающим, великодушным хозяином дел или всем недовольным занудой? Благословите Голливуд: он выдал готовые шаблоны для жизненных ролей. Куда ни сунься, все будто роли разыгрывают. Любимое развлечение. И полезное: если бы не кино, мы бы играли роли из полоумной средневековой легенды или – горше того – из Священного Писания.