Зов лисы - Страница 7

Попивая его, Агата оглядела уже мелковатый по современным меркам монитор, проводные мышь с клавиатурой, коробки с дисками. А затем открыла верхний ящик и увидела внутри стопку тетрадей. Под ними в бумажных конвертах лежали какие-то разноцветные камешки, фрагменты тканей с традиционными вышивками, старые украшения. Все конверты были подписаны от руки: «двусторонний шов», «тамбур2», «кольца», «секерё3».

Один за другим Агата перекладывала конверты, пока не наткнулась на два выбивающихся из общей массы. На одном мама написала: «угли нойда». Открыть его без повреждений не получилось – он оказался заклеен. Надрыв прошёл до середины, явив горсть разноразмерных чёрных угольков. Запах гари у них отсутствовал.

Второй, самый пухлый конверт, был подписан: «ларец из „мёртвого“ зеркала». В нём хранилась плоская деревянная шкатулка. Все её поверхности изнутри, включая крышку, обклеили зеркалами – почти обыкновенными, только тусклыми.

Не поняв предназначения шкатулки, Агата сложила в него разорванный конверт с углями, опустила обратно в ящик и вернулась к тетрадям. В них оказались мамины записи из многочисленных экспедиций по карельским глубинкам. Агата с интересом вытащила несколько тетрадей и бегло пролистала. Это были настоящие полевые дневники, плотно испещрённые строчка к строчке ровным мелким маминым почерком, зарисованные схематическими картами, странными ломанными символами, похожими на примитивизированные руны.

Она знала, что мама изучала местный фольклор, но в силу возраста не особо понимала, чем именно та занималась. Теперь же она прикасалась к её интересам и заново открывала для себя маму уже с другой, профессиональной стороны.

Агата перелистнула несколько страниц и увидела карандашные наброски на полях – лес из деревьев, корни которых сплетались в лабиринты, древняя старуха на берегу черноводной реки, огромная щука, проглатывающая челн с рыбаком.

В записях говорилось о верованиях разных народов – карел, вепсов и финнов. Однако мама не просто описывала их, а искала общее. Местами казалось, что некоторые поверья намеренно подвергались искажению для унификации. Хотя точно Агата не могла сказать – в традиционных культурах она совсем не разбиралась. И не хотела разбираться, пусть некоторые взгляды коренных народов Карелии и выглядели концептуально ново для современного человека – та же идея человеческой души значительно отличалась от обывательского представления о ней.

Мама писала: «Ключ к пониманию здешнего взгляда на мир – концепция множественности душ. В местных традиционных представлениях человек обладает не одной неделимой душой, а сразу несколькими сущностями:

Henki4 – дыхание, жизненная сила, приходящая с рождением и уходящая со смертью;

Löyly5 – дух, жизнь, её материальное проявление теплом тела;

Iče6 – самость, личность, сознательное «Я», источник воли человека;

Luonto7 – внутренняя сила, духовная твёрдость, врождённая связь с миром и защита от зла;

Varjo8 – тень-двойник, автономная визуальная сущность человека».

Отложив первую тетрадь в сторону, Агата взяла вторую, на обложке которой было написано: «Манала». Разглядывать её она начала с конца. Больше половины листов оказались пустыми, затем появились двенадцатилетней давности записи бесед со стариками из дальних деревень, пометки о «местах силы», перерисованные вручную узоры с древних вышивок. Периодически повторяющимся рефреном попадалось слово «Туонела».

Его же Агата нашла на самой первой странице, где мама написала:

«Туонела (Манала, Похьёла) – нижний мир. Не ад в привычном нам понимании, а иная часть действительности, зеркальная копия нашего мира, лишённая здешнего солнца, тепла и воли живых. Там произрастают свои леса, бурлят свои реки и живут свои деревни. Усопшие продолжают свою повседневную жизнь, только лишены радости и смысла. Они даже не подозревают, что мертвы – просто существуют под холодным светом чёрного солнца Туони. Попасть в Туонелу можно и не умирая – по реке Туони, а также через «гиблые места», в которых печати между мирами истончились. Но обратная дорога для живых почти невозможна».

На ощупь бумага казалась шершавой от записей и рисунков. Мама не просто изучала мифологию – она реконструировала реальность, в которой эти мифы считались не сказками, а законами жизни и смерти. Законами, по которым могла существовать сама душа. И тут, рядом с описанием Туонелы на полях Агата увидела приписку, сделанную красными чернилами и явно другой рукой: «Резонансный канал – 4625 кГц». Но кто мог оставить эту пометку?

Агата подняла взгляд на отца, повышавшего громкость радио. Помехи пустого эфира свистели всё громче с каждой секундой. И чем сильнее становился шум, тем более яростно в нетерпении отец шамкал челюстью, пялясь безумным взглядом в динамик. Звук всё рос и рос. Казалось, ещё немного, и от рёва приёмника треснут перепонки.

– Хватит! – крикнула Агата, захлопнув тетрадь.

В ту же секунду шум спал до чуть слышимого шипения.

– Я перестал её слышать, – точно оправдываясь, прокряхтел отец. – Наступило радиомолчание.

– Кого? – не поняла Агата.

Но он не ответил – вернулся к настройке радиоволны.

Агата закрыла дверь и вышла на улицу. К запаху водорослей от озера примешался запах сырой древесины от пристани, на которой уже не было того странного старика, Матвея Панкратьевича – один только косоногий стул остался.

Плюхнувшись в него, Агата уставилась на тянущееся над водой непроглядное марево. Создавалась иллюзия, что, сидя на этом стуле, она плыла куда-то в неизвестность.

В кармане завибрировал телефон. Пришло уведомление о новом обновлении мессенджера. Поставив его, Агата зашла в приложение и увидела чат с психологом Центра помощи детям Лилией Семёновной, в котором та просила выговариваться по любому поводу.

Палец сам собой потянулся к иконке диктофона и завис над красной кнопкой. В голове мерцали вспышками обрывки маминых записей и отцовская подпись к ним. Свидетельства его безумия и её одержимости легендами.

Агата запустила запись.

Привет. Это я, Агата. Простите что не отвечала – совсем закрутилась тут. Спасибо за поддержку.

Я забрала отца и добралась до Калмаранты. Сейчас мы с ним в старом доме. Разбираю всякие вещи, наткнулась на мамины дневники и…

Она была этнографом, мифы изучала, я вам рассказывала… В общем, тут наткнулась на её записи и поняла, что совсем её не знала. Ну, по-детски только, в той степени, которой достаточно ребёнку. А взрослым взглядом её записи мне кажутся не то, что скучными… Странными. Почему ей это было интересно?

Но знаете, самое неприятное, что я осознала – это то, что я не только плохо с ней была знакома, а вообще её почти не помню. Вот лицо – да, фотографии не дали забыть. А какой у неё был рост? Как звучал её голос? Какие у неё привычки, жесты? Какие интонации она использовала? Как пахла? Я ведь должна была помнить? Как будто намеренно кто-то вырезал все детали из воспоминаний о ней. Что я, все эти годы скучала по незнакомке?

Ещё её запутанные записи про Туонелу, мир мёртвых… Не знаю, верила ли она в него или для неё это было просто народное творчество, но она пропала, изучая именно его. Я не придумываю – на полях стоят даты.

Это слово – Туонела – кажется мне таким знакомым. Раньше нигде вычитать его не могла, а словно слышала… Наверное, от мамы.

Тут всё в посёлке такое своеобразное, что я вот подумала, а вдруг она исчезла не потому, что с ней что-то случилось, а потому что она нашла…