Зов лисы - Страница 2

Пальцы сами собой забегали по экранной клавиатуре, составляя ответ для Лилии Семёновны:

«Ничего страшного не переживайте там такая суматоха была…»

Агата стёрла всё и стала набирать заново:

«Всё хорошо, спасибо за тёплые слова. Лилия Семёновна, мне хочется…»

Она убрала «хочется», чтобы заменить на «трудно», а затем вовсе отказалась от обращения и написала: «я боюсь».

Перечитав своё скудное послание, она его удалила и погасила экран. Прикрыв глаза, Агата откинулась на спинку. Глубокое продолжительное дыхание должно было успокоить, но не справлялось с этим. Расслабиться мешало признание самой себе в страхе действовать самостоятельно.

У неё был план, но недоставало стойкости. Она не представляла, сколько сил потребуется, чтобы во всём разобраться. И если уж она трусила даже на этапе встречи с отцом, то что уж было говорить о дальнейших действиях? Всё выглядело просто в многолетних мечтаниях о цели, но, когда наконец появилась возможность отправиться к ней, уверенность в возможности её достижения исчезла.

Тайга по обе стороны трассы всё тянулась. После лесовозных дорог с разрытыми колеями и дорожных указателей к мелким населённым пунктам появились первые открытые скальные выходы. Отполированные ледником гранитные плиты кривыми серо-розовыми зубами с ржавыми подтёками торчали в стороны, а между ними теснились застрявшие валуны в моховых шубах.

Устало дребезжа крылышками, упитанная чёрная муха снова и снова с разгона клевала стекло. Щелчки ударов звучали достаточно громко, чтобы игнорировать их стало невозможно. Стоя в дверях, Агата то и дело отвлекалась на насекомое поверх плеча сидящего перед окном директора медвежьегорского Психоневрологического интерната Варвары Ивановны Мелгуевой.

– Да вы присаживайтесь, не стесняйтесь, – в очередной раз предложила Мелгуева.

Голос её с немного мужиковатой хрипотцой звучал отрешённо. Она была занята изучением бумаг, на которые глядела исподлобья поверх очков-лисичек, и короткие фразы Агате бросала только из привычки и приличия.

– Спасибо, – ответила та.

Садиться при этом она не стала – после автобуса распрямиться в полный рост для неё было настоящим удовольствием. Ещё бы снять оттягивающий плечи рюкзак, да кеды с перетянутыми в спешке шнурками сбросить – вообще бы наступило блаженство.

– Угу, – хмыкнула директор.

Муха с завидным упорством продолжала попытки убиться о стеклопакет. Стуки её крохотной головы повторялись практически с точностью метронома. Агата вновь покосилась на жужжащую чёрную точку, пляшущую на фоне прошитых лучами августовского солнца облаков над соснами. Директор же не обращала на неё внимания. Она отложила в сторону заранее присланное заявление и взялась за ксерокопии документов.

– Сумку-то хоть снимите, – проговорила она. – Вон на стул бросьте или на вешалку.

Вешалка действительно стояла рядом с Агатой. Она с облегчением спустила со спины рюкзак. Однако стоило его набросить на крючок, как вешалку тут же перекосило. Не позволив ей упасть, Агата поспешила переместить свои вещи на стоящий чуть в стороне стул.

Мелгуева тем временем уставилась в ксерокопию паспорта Агаты, а затем взглянула на неё сквозь линзы очков.

– Что-то не так? – насторожилась Агата. – Я всё по списку собирала…

– Да всё в порядке с бумажками, – отмахнулась директор.

– А что же тогда?

– Вот честно, Агата Борисовна, вам оно зачем? – понизив голос, спросила директор. – Вы молодая девчонка, живите, радуйтесь, к чему лучшие годы гробить?

– Я так решила, – сказала Агата.

– Ну, запретить я вам ничего не могу, имеете право, – пожав плечами, продолжала рассуждать Мелгуева. – Только на деле всё это не так просто, как кажется, ПНИ вам не какой-то профилакторий с электрофорезом и глинами, понимаете?

– Я решила, – стояла на своём Агата.

– Ну и дура! – шепнула Мелгуева. – Простите, ради Бога, дело ваше.

Выровняв ударами об стол стопку документов, директор убрала их в органайзер.

– Мирослава, сопроводите Агату Борисовну к отцу в семнадцатую, – попросила она, наклонившись к переговорному устройству.

– Спасибо, – поблагодарила Агата.

– Угу, – опять отмахнулась Мелгуева. – Выбывной лист подпишете после, ещё передумаете. Ладно бы временно выписывались, но не бессрочно же!

– Я справлюсь.

– Сложный он, Агата Борисовна, сложнее чем вы думаете – безнадёжный.

Дверь открылась. Агате пришлось пройти немного вглубь кабинета, чтобы впустить Мирославу.

– Пойдёмте, – коротко пригласила та, едва заглянув внутрь.

Начальницу Мирослава даже не удостоила взглядом. Это было бесполезно – с самозабвенностью бьющейся в стекло мухи Мелгуева погрузилась в отложенные ранее, какие-то чрезвычайно важные бумаги.

Психоневрологический интернат Медвежьегорска оказался на удивление уютным. Прямо до жути. Агата ожидала обшарпанных стен, провисших на петлях дверей и противно мерцающих под чумазым потолком ртутных ламп, но ничего этого в учреждении не обнаружилось. Напротив, здание выглядело настолько свежо, будто его специально отремонтировали к её приезду. Но именно это и настораживало.

Словно мокрый от блеска чистоты пол отражал безмятежные салатовые стены настолько чётко, что в нём можно было разглядеть даже детали на изредка попадавшихся картинах – в основном это были карельские пейзажи.

– Это Шапошников, – не без гордости сказала шагающая рядом Мирослава. – Наш постоялец.

Агата задержалась возле телевизорной, в которой перед экраном на выстроенных в ряды креслах сидели жители ПНИ – причёсанные, опрятные, преимущественно со спокойными, сосредоточенными лицами. По телевизору показывали оперу. Звук настроили тихо, но зрителям это не мешало.

Находившийся здесь же персонал в выглаженных белых халатах двигался беззвучно. Кто-то поливал выстроившиеся на подоконниках излишне симметричные фикусы в кашпо, кто-то следил за постояльцами. Одна из медсестёр, сидевшая между ними, обернулась и улыбнулась Агате, точно приглашая присоединиться к ним.

И вдруг неожиданно для себя Агата подумала, что, если бы её действительно пригласили бы вслух, она, может быть, и осталась бы. Присутствовало в собранном безучастии здешних жильцов что-то притягательное, чего ни в прежней детдомовской, ни в предстоящей самостоятельной жизни Агата иметь не могла.

– Агата Борисовна, нам сюда, – поторопила её Мирослава.

Пройдя сквозь коридор к лестнице, они поднялись на второй этаж, где по обе стороны в шахматном порядке расположились двери в комнаты. Старательно вычесанный ковёр поглощал шаги, взамен источая едва уловимый запах воска для полов.

В кармане звякнул телефон. Пришло сообщение от Лилии Семёновны:

«Агаточка, я знаю, ты пыталась мне писать. Не стесняйся, что бы там ни было, мы же договаривались. Не копи в себе, если что-то тревожит – говори. Любую мелочь. Будет проще и точнее голосовыми. Выговаривайся, это важно, а я всегда на связи».

Задержав на секунду палец над испускающим голубой холод дисплеем, Агата смахнула оповещение в сторону. Мирослава к тому моменту прошла вдоль левой стены практически до середины и без стука распахнула дверь, скрывшись за ней.

Агата помедлила. Она поняла: наступила последняя возможность бросить свою навязчивую идею, уехать отсюда подальше, забыть то немногое, что ещё осталось в её голове и отказаться от встречи с отцом, которого она едва помнила. А помнил ли он её? Какой он сейчас?

Пока кружащие вокруг мысли беспорядочно жалили её, Агата продолжала идти к открытой двери. Хотела ли она этого или нет, но это было нужно сделать. Ради мамы, ради неё самой.

Едва она заглянула внутрь, стало понятно, что её отца в комнате нет – только высохший, трясущийся старик, от которого, несмотря на чистую одежду, тянуло приторно-сладковатым потом. Она оглядела небольшое помещение с широким окном, тумбочкой и единственной кроватью, прежде чем осознала: этот старик – и есть её отец. А ведь ему всего пятьдесят два.