Здравствуй, племя младое, незнакомое! - Страница 110

– Здоровья, мужики...

Колька отозвался:

– Тебе его больше надо! Будь здоров.

Дедок посидел с ними молча, однако ему было скучно.

– С Клондайка, что ли?

– С него...

– Квелые вы какие-то, хлопцы!

Мужики не ответили, а дедок поднялся на насыпь и уже оттуда крикнул:

– Ладно! Щас я вас взбодрю! Пойдем за мной!

Мужики переглянулись. Профессор заметил:

– Со свадьбы. Может рюмочку поднести...

Они встали и вылезли на насыпь...

... дальше дедок вытворил что-то невообразимое. Он подошел к дому, в котором веселился народ, поднял с земли полено и со всей дури запустил в ближайшее окно, затем подпрыгнул, словно резиновый, и пропал! Растворился в пространстве!

За звоном разбитого стекла гармонь смолкла, и крики и праздничный шум оборвались. Профессор среагировал первым:

– Надо бежать! Поубивают нас, мужики!

Бодрость действительно пришла быстро и плотно. До своего костра не добегая, три усталых «старателя» рванули в ночь. Всех спас, как ни странно, Осип: он крикнул, что бежать надо на «Клондайк»!.. Только там их не искали...

... а уехали-то все же на электричке... Последней. Совсем с другой станции, до которой добирались лесом, озираясь и хоронясь от каждого звука. Профессор все смеялся, Колька матерился, а Осип делал и то и другое, однако в радости.

Новый век встречать было с чем.

Если разбираться дотошно, особенностей не так уж и много, а главная проста: если чего-то такого нет, так и не надо, и Бог с ним, и это... В общем, с ним, с ней, с этим всем... Тяжко не будет – не тот характер, большим временем доказано: легче без чего-то обходиться, чем о чем-то страдать. Все ж просто, как вдох: есть Родина, есть имя, есть земля и многое разное на ней... Все прочее приложится, если искать жизни, а не смерти, и бытовать по-божески, не греша. Что останется еще? – Наверное – язык. Его подарит окружающий ландшафт, то, что его заполняет, то, что осталось от некогда почившего заполнения... И люди в нем, и селения, и поля, и реки, и леса с оврагами. Помнится, говорили что-то про запах Родины... А нет его одного определенного, есть только вкус, вкус меда, украденного у пчел. Да, может быть, частенько оказывается важным время года: недаром, вспоминая о чем-то, человек определяет, когда было-то? – весной-зимой, летом-осенью...

... заборы за ночь расписало под хохлому; они и так стояли целый декабрь какими-то сиреневыми, не людских рук дело – зима старалась. После всех праздников под конец января начало морозить по-настоящему, дороги присыпало снегом, уровняло с оврагами низовой поземкой, крыши домов обмело по самые трубы, а бахрому с деревьев посрывало... Ветра.

Такую зиму только русский человек любить может. Это ведь не лубочная картинка над жарким камином! Чашечкой глинтвейна не согреешься, не перейдешь, как в телевизоре, на другую программу, туда, где пальмы и русалки в морском изумруде. За дровами во двор идти надобно, иной раз, может, – как в прорубь ледяную окунаться! А печку не затопишь, так еще хуже будет.

Андрей «голландку» сложил прошлый год, старую печку на два хода пришлось разобрать – дров ела прорву, а грела по-старинке – лишь только в самый жар. Назначение ее было – теплый жор скотине держать, а они эту самую скотину саму держать перестали. Ей для сытой жизни хлебушка надо в корытце... Дорог теперь хлебушек. Ой, как дорог.

Как ни крути, а окорочка заморские покупать стало выгодней и спокойней. И некого винить. Что было лет двадцать назад – что в прошлом веке! В газетах-то разное пишут, по телевизору разное говорят, а хлеб дешевле не становится... Что хлеб? За три лампочки в доме нынче платишь как за ночную жизнь ресторана.

В общем, дрова вытаскивал из сугроба, как недобитых врагов. До снегов успел лишь переколоть что было, а перетаскать да сложить не вышло. Сначала погреб правил от завала, потом работенка подвернулась аккордная, потом рыбачил по перволедью... Засыпало дровишки, замело.

Надька не язвила даже: ей что? Печку топить – его дело. И нравилось это! Господи, прости, как сотворение мира... Вот дом холодный, окна даже звенят... Вот приносишь дрова, залаживаешь в печь, зачинаешь огонек... И часа не проходит, как остывшее, почти безжизненное пространство оживает, начинает покапывать с подоконников, коты скучиваются у каменки, щуря хитрые глазенки, притом пахнуть начинает иначе, не звонкими сенцами, а домом, привадами его и заначками. И еще: всегдашняя Богоматерь в углу в божнице глядит уж без укора, а с лаской. Душевно становится от всего этого, радостно.

На завтрак зимой чай – главная еда, наливаешься им до очумения, словно не на мороз идти, а в пустыню типа Сахары, верблюды не просто так впрок напиваются! Надька оладушки справила, успела встать пораньше

Андрея. Не всегда так. Уклады древние в тех временах и остались, а что с бабой сделаешь, если по телевизору круглые сутки сериалы крутят про красиво-слезливую жизнь? Может, в них и спасенье? По нашей жизни, по натуральной, сплошной столбняк, а сказка цветная – вроде отдушины...

Так-то Надежда приноровилась теплые рукавицы шить да одной базарной торговке оптом сбывать... Дешево, конечно, но без хлопот: самой в рядах не стоять, не торговаться, в глаза людям не заглядывать. Тяжело всем, всем поголовно, хоть бедным, хоть состоятельным.

Андрейка, помнится, еще в пионерах был, а его родители уже копейку за копейкой считали, чтобы жить. Все верилось, что завтра легче станет, да что-то уже не верится... Ни во что не верится, разве что в Бога. Те же копейки совсем легкие стали, невесомые; любое начальство, что раньше просто вороватостью славилось, теперь одурело от безнаказанности и наглости: хапают уже миллионами долларов. И нет зависти к ним; просто ежели ты, работяга, пару досок со стройки какой утянешь да попадешься, – сидеть тебе непременно много лет... В городе самый большой начальник на все мохнатую лапу наложил, от всего откусил, отхватил, на всем подзаработал, причем без стеснения, словно так и быть должно... И что? Посадят его?! На-каси – выкуси!.. Он губернатору лучший друг. А теперь губернатора любого не то что милиция – всякий прокурор боится! Теперь губернатор – сам себе закон в законе... Прежнережимные бандиты-уголовники по сравненению с теперешними начальниками что-то вроде ангелочков бескрылых... Они так, мелочь по карманам тырили. Президент по телевизору правильные слова говорит, указы пишет... А на Руси-матушке чуть не каждый начальник миллионы наживает на людских бедах и в ус не дует. Нет на него управы... И не будет! Цари были, императоры, генсеки... Кого только не было, но с этой казенной урлой никто не справился! Бессмертна она.

Так Андрей размышлял не от скуки – от безысходности! Как хотелось ему жить по-чести, а выходило племянничку городского головы в воровстве пособлять, можно сказать, за куцую пайку.

В их краях лесов не то чтобы было мало, а были они совсем хилые, болотные. Кондовых стволов на гектар – с пяток, и то не всегда найдешь, но начальство со своей дури у самих себя купило современную пилораму для частного пользования – нешто ей простаивать? Лес в соседних краях покупать, конечно, можно, да накладно выходит, а начальство давно уж не копейки какие, а американские центы посчитывает... Короче говоря, стали они окрестные леса от хороших стволов очищать под видом «санитарной вырубки»! Главный лесничий вроде сначала воспротивился, но очень скоро вылетел на пенсию, а новый лесничий оказался в дальнем родстве с городским головой... В городе, вообще, на мало-мальски важных должностях рассадились родственники, народ уж смеяться перестал, а так – поплевывал в спину. Хотел бы в лицо, но это называли «оскорблением чести и достоинства», могли засудить, хотя оскорблять было нечего... Не было у этих господ-товарищей ни чести, ни достоинства, и совести, само-собой, – никогда. Однако судья всех правдолюбцев судил строго: как правду в сторону начальства высказал – так в суд, или опровергай, или восполняй начальственный моральный ущерб деньгами! Вот и плевали вслед начальственных машин люди, раз ничего другого не оставалось: такой плевок в суде доказать сложно. Шофер мэра все сокрушался после ноябрьских праздников: что за народ, весь багажник «Волги» изукрасил художественными плевками!