Записки Обыкновенной Говорящей Лошади - Страница 13

В Куйбышев я приехала с родителями: их эвакуировали с частью ТАССа, в котором мама много лет проработала. Мать очень просила, чтобы я их сопровождала. Только сопровождала. Но мать хитрила, ей хотелось, чтобы я пробыла с ними в эвакуации все время. Я и впрямь застряла в Куйбышеве на несколько месяцев.

Чистая нелепица. Идет война, а я, молодая, здоровая женщина, сижу в тылу и жарю котлеты папе с мамой. Конечно, я могла устроиться на работу в тот же ТАСС, вернее в те его отделы, что разместились в куйбышевской газете «Волжская коммуна». Но и это казалось мне диким.

И вот я еду к мужу Борису в воинскую часть…

Теперь молодые девушки заводят себе бойфрендов. Мы сразу выходили замуж. И конечно, в большинстве случаев эти первые ранние браки распадались. То же случилось позднее и с нашим браком. Но до этого было еще далеко. А тогда я решила ехать. Хотя это была поездка почти в никуда.

Мужа война застала в армии – он отбывал срочную службу, и его, политработника, кончившего ИФЛИ, направили уже в первые дни войны в армейскую газету Орловского военного округа. Но Орел немцы взяли уже 3 сентября 1941 года. И никакого Орловского военного округа не существовало. Газету, судя по письмам мужа, перевели в Моршанск. Надолго ли? В довершение всего на вокзале мне сообщили, что из Куйбышева билеты продают только до Сызрани. Но меня ничто не могло смутить. Молодость всегда отчаянно храбрая. Никаких мыслей о том, как я попаду из Сызрани в Моршанск, у меня не возникало. Не думала я и о том, что, пока буду тащиться до Моршанска, газету могут передислоцировать невесть куда.

Итак, я села в поезд (родители даже не пошли меня провожать, считая мой отъезд безумием), и поезд тронулся. О военных поездах можно писать эпопеи. Впрочем, и до войны мы ездили чуть ли не в телячьих вагонах. Тот вагон, в котором я ехала из Куйбышева, еще не был теплушкой, то есть товарным вагоном, без окон и лавок и без уборной. Но он был набит до отказа, все места – сидячие, грязища страшная и страшная холодрыга. Шел поезд безо всякого расписания – останавливался нередко в чистом поле, но отойти было нельзя: в любую минуту состав мог снова двинуться. По дороге все время гнали эшелоны с солдатами и оружием. В нашем составе тоже было полно военных – они ездили не по билетам, а по «литерам». И у них были талоны на довольствие, то есть на еду. На любой станции они получали концентраты – пачки с готовой кашей, черный непропеченный хлеб, сахар и курево…

Не помню, на какой остановке в вагоне появился ОН. Звали ЕГО Петя. Был он меня старше лет на пять. Ладный такой парень, чина его военного, конечно, не знаю. Да и не интересовали меня чины. Оказалось, что он москвич и учился в МГУ на истфаке. До какого города он ехал, я при всем желании тоже не вспомню. Но на той станции ему следовало пересесть и ехать дальше. А конечный пункт назначения был… Иран.

Любовь у нас была с первого взгляда. Ничем не омраченная любовь. Не омраченная даже тем обстоятельством, что мы ни на секунду не могли остаться вдвоем в этом переполненном, прокуренном махоркой вагоне. Но любовь эту все видели и признавали. Она была вполне легитимная, эдакая принцесса в изгнании… Стоило нам протиснуться сквозь людскую толщу и преодолеть нагромождение чемоданов, узлов и сидоров, как нам уступали место. На лавке мы сидели, держась за руки, безмолвные от переполнявших нас чувств, с блуждающей улыбкой на губах. А в грохочущем холодном тамбуре целовались и говорили, говорили без конца. Так прошли несколько бессонных суток: спать было жалко, ведь скоро – разлука. Ужас неминуемой разлуки смущал не только нас, но и весь вагон. И все давали советы. Ему: «Дезертируй, на кой тебе Иран? Поезжайте вместе в часть, ну хоть к нам! Не расстреляют же!» Или: «Бери ее с собой в Иран. Не расстреляют же!» Эту идею он, помнится, сразу подхватил. «Знаешь, я прямо скажу ИМ – без нее в Иран не поеду. Делайте что хотите. Ну зачем тебе Моршанск? Какого черта?» И мне советовали: «Слушай, поезжай с ним. Какой парень! И так любит. Жить без тебя не может. Это ж надо!»

С течением времени – пассажиры, возможно, сменились – нас вообще стали считать мужем и женой. И все сокрушались, что война разлучит такую пару.

Вот так. А потом он сошел на какой-то станции весь в слезах. И я ревела, ревела, ревела. И, поревев досыта, приткнулась где-то и заснула счастливым молодым сном. И все начисто забыла.

Война кончилась, я вернулась в Москву. Он, если остался жив, очевидно, тоже. Ни мне, ни ему ничего не стоило найти друг друга. Фамилии друг друга мы знали. Но даже мысли такой у меня не мелькнуло. Зачем? Это прошло в ту самую минуту, когда мы расстались. А теперь, в глубокой старости, я вспомнила несколько дней безоблачного счастья. Любовь без начала и без конца. Без обязательств и гарантий, без измен и страданий. Без быта и даже без близости. Чистую любовь…

P. S. Рассказа Бунина «Солнечный удар» я тогда еще не прочла.

В семье его звали Дая, жена – Даня. Имя-отчество – Давид Моисеевич. Он был двоюродным братом мужа… Давид Гольдфарб.

Редко случается, что ты точно помнишь, когда именно с этим человеком познакомилась, и точно знаешь: все, конец, больше ты его не увидишь. С Даей у меня было именно так: отчетливо помню первую встречу с ним и последнюю тоже. Помню от… и до…

«От» было сразу после войны. Мы шли с мужем по сравнительно узкому Столешникову переулку. И вдруг я услышала громкий крик. Мужа кто-то звал. Мы остановились. На другой стороне улицы, в проеме ворот стоял молодой человек на костылях, с подвернутой штаниной. И кричал примерно следующее:

– Куда же ты пропал? Видишь, я без ноги. Безногий инвалид. Здесь живу. У своего тестя, черт бы его подрал. Еще тот гусь. Ну а ты как?

Муж что-то бормотал в ответ. Но улицу не переходил. Прохожие оглядывались. Инвалид мужа не слушал и не звал подойти ближе. Продолжал кричать свое:

– Во судьба отделала! Ногу оттяпали! Все на двух ногах, а я – на одной…

– Кто это? – с испугом спросила я.

– Двоюродный брат, сын маминой младшей сестры…

Первая встреча с Гольдфарбом запомнилась на всю жизнь не потому, что он был на костылях: в 1945–1946 годах такие, как Дая, инвалиды войны попадались в Москве часто, – а потому что он, не слушая, громко кричал на весь Столешников.

Потом я поняла, что это свойство его натуры. Он слышал преимущественно себя. Все, что ему говорили другие, большей частью пропускал мимо ушей.

С тех пор прошла целая эпоха. Мы не так уж редко виделись с Даей. Довольно долго жили в двух шагах друг от друга на улице Дмитрия Ульянова. Дая звал нас к себе на семейные торжества. Часто бывал у нас. Ему импонировал наш шумный дом, где всегда было много народа, самые разные люди: историки, поэты, международники. Даже разведчики.

До войны Дая закончил медицинский институт, стал биологом. Жена стала врачом. И сын и дочь пошли по стопам родителей. Учились на врачей. А он тянулся к гуманитариям, к людям свободных профессий. Хотя они его и раздражали больше других.

Вспоминаю одну новогоднюю ночь у нас, когда он буквально бросался на Шуру Борщаговского, называя его почему-то Борисом Слуцким. В тот новый год он до хрипоты кричал, обвиняя нашего друга Слуцкого, на самом деле Борщаговского, в недостаточной оппозиционности, чуть ли не в приспособленчестве. Умный Борщаговский только усмехался…

Самое удивительное, что в пору совершенно закрытых для евреев границ Дая на своих костылях довольно часто ездил в загранкомандировки. И не только в ближнее зарубежье, но и, к примеру, в далекую Индию. Рвался в Лондон.

Командировки интересовали его, конечно, не как возможность накупить красивых шмоток или новейшую технику. Плевать он хотел на шмотки и на магнитофоны. Он жаждал увидеть ученых своей профессии – биологов-генетиков, спорить с ними, ругаться, доказывать свое…

Ну а теперь о последней нашей встрече. Она произошла в Нью-Йорке.

Мы приехали к сыну в Нью-Йорк на месяц в 1989 году. Давид Моисеевич уехал за несколько лет до этого в США насовсем. Как говорили, на ПМЖ – постоянное место жительства.