За озером Байкал - Страница 8

Вовка им жутко завидовал, ему хотелось, чтобы единственный оставшийся палец побыстрее прошёл, и он тоже пошёл бы учиться. Братья – будущие школьники сообщили ошеломляющую новость – их папа сказал, что в школу они пойдут уже в другом месте. Всю часть переводят «к чёрту на кулички» далеко-далеко в Забайкалье и туда надо ехать поездом. Вовка уже знал, что «часть», это не кусочек от чего-то, а то место, где была папина работа. Куда они поедут, он не расслышал, но понял, что теперь им предстоит жить «за чем-то». А вот сообщение что они туда поедут поездом, его обрадовало. Свои предыдущие поездки с родителями в отпуск он не помнил и ему, очень хотелось покататься на поезде.

Действительно многие вскоре стали уезжать. Во двор заезжали военные машины, жильцы с помощью весёлых радостных солдат, грузили в грузовики свои узлы коробки и уезжали. В некогда шумном коридоре осталась тётя Циля со своим горбоносым дядей Борисом, рыжая Люска, со своими родителями, и Вовка, со своей мамой и папой. Люскиной маме теперь было не с кем ругаться, наверное, поэтому, она ходила грустная и расстроенная. В любимой детворой песочнице было тихо и скучно. Изредка там появлялся лучший друг Вовки – Виталька. Его папу никуда не переводили, и они оставались жить на старом месте.

Вернувшийся однажды вечером, папа сказал маме, что надо собираться, на днях отправляется последний эшелон, и он назначен его начальником. До позднего вечера они с папой собирали и складывали в ящики свои вещи. Вовка собрал все игрушки, но мама их «отсортировала», все поломанные и старые были безжалостно выброшены с мусором на помойку. Вовке было жаль потерянных игрушек, но он стойко промолчал, понимая сложность обстановки. Мама сказала, что дорога длинная не меньше десяти суток и надо подкупить кое-что из продуктов.

На следующий день с утра они отправились на рынок. Мама купила яиц, и они пошли к мясным рядам. На своём прежнем месте, глыбой стояла мама Лёшки-моряка, увидев соседей, она создала на лице нечто похожее на добрую улыбку. Вовка по привычке хотел спрятаться за маму, но, вспомнив, что они совсем скоро уедут «к чёрту на кулички» и там эта тётка их никогда не догонит, смело вышел вперёд.

– Ой, какой симпатичный мальчик! – Пропела ласковым голосом Лёшкина мама, – как жалко, что вы уезжаете! А мой сыночек всё мается, сидит где-то под Тайшетом, ещё два года осталось.

Мама купила довольно увесистый кусок мяса, в овощных рядах взяли огурцов, помидор и редиски. Всю дорогу домой Вовка представлял себе как, несчастный Лёха-моряк, сидя под тяжёлым Тайшетом, «мается от безделья». Именно так говорила тётя Глаша своим внукам, когда они не знали, куда себя деть и добавляла, что, когда ей нечего делать она носки и варежки вяжет, а когда очень сердилась, ещё вспоминала про какого-то опрятного кота. Вовка подумал – жалко, что они уже ушли с рынка, надо вернуться и подсказать Лешкиной маме – пускай и он вяжет носки, или варежки, или заведёт себе кота.

На следующее утро на грузовой машине приехал папа. Он и ещё три дяденьки солдата вынесли их немногочисленные вещи и сложили ближе к кабине. Сказав, что пока эшелон ещё не подали и за ними к вечеру придёт машина, папа уехал. В пустой комнате остался деревянный стол, две табуретки, чемодан с вещами и старый помятый чайник на кухонной плите. Они с мамой сели к столу и долго молчали, каждый думал о своём. Вовка в душе был рад, что скоро они покинут этот дом. Тут навсегда останется страшная башня-водокачка, вместе с живущим в ней Бабаем, опасная мама Лёхи-моряка, вредная Люська и скамейка на детской площадке, где Вовка постоянно засаживал себе занозы.

– Мама, а куда мы поедем?

– Далеко, сынок, в Забайкалье. Есть такое огромное красивое озеро – Байкал, а мы будем жить за ним. Понял?

Вовка мотнул головой в знак согласия. А сам попытался представить его. Он знал, что такое «озеро» на нём он кормил гусей, когда они ездили с папой пить пиво. Но каким большим должно быть то озеро, за которым они будут жить и до которого, надо было ехать много дней на поезде, Вовка представить не мог. Оставшееся до вечера время он бродил по пустым комнатам бывших соседей смотрел в окно пил чай, который им принесла добрая тётя Циля. На исходе дня в дверь постучались, и вошедший дядя солдат сказал, что надо ехать. Попрощавшись со всеми, они вышли во двор, на улице стояла зелёная легковая машина, которую как Вовка уже знал, называли «эмкой». Машина сделала круг объезжая детскую площадку, когда она проезжала ворота, Вовка оглянулся и в последний раз оглядел знакомый двор. Вовка надеялся, что они приедут на вокзал, где он уже был, провожая бабушку и дедушку. Но машина, поплутав по каким-то переулкам, привезла их к большим деревянным сараям стоящим вплотную к блестящим рельсам. На рельсах стояло несколько зелёных пассажирских вагонов длинная цепочка коричневых – товарных и много невысоких ящичков на железных колёсах. На которых стояло множество всяких разных автомобилей и бескрылых самолётов. Папа провёл их в зелёный вагон, в вагоне уже было много людей, незнакомых тётенек дяденек в военной форме и в свитерах. Где-то в глубине вагона плакали маленькие дети, пахло потными телами, какой-то едой и лаком деревянных сидений.

– Вот наше купе, – сказал папа, откидывая висящее синее одеяло, пропуская Вовку и маму вперёд.

То, что папа назвал купе, состояло из четырёх лавок, две верхние были прицеплены к стене, на нижних можно было сидеть. Между ними под большим окном со шторками располагался квадратный столик. На самом верху под потолком на полках лежали вещи увезённые утром. Мама и Вовка с папой сели друг против друга на скамейки собираясь поговорить:

– Поедем не скоро, ночью, – сказал папа, – постели проводник принесёт, располагайтесь.

Я уже поужинал, не ждите – ложитесь спать.

За занавесом раздалось предупредительное покашливание, а затем мужской голос:

– Товарищ капитан, там железнодорожники пришли, просят вас выйти!

– Отдыхайте, – сказал папа, – я пошёл.

Поцеловал маму и Вовку и ушёл. Из-за занавески выглянула женщина, огляделась, улыбнулась маме, как старой знакомой:

– Женя, здравствуй! Слышу, за стенкой разговаривают, думаю, вы с Колей, или не вы? А что, Николаю звание присвоили?

– Да! – засмеялась мама, – перед самым отъездом, вчера объявили!

– А я слышу «товарищ капитан» думала, что соседи у нас кто-то другие. Наверное, и обмыть не успели?

– На новом месте обмоем!

– Ну ладно, пойду своё войско укладывать. Мой заступил дежурным по эшелону, – голова исчезла.

– Мама, – тут же спросил Вовка, – что эта тётя про папу говорила?

– Нашему папе присвоили звание «капитан».

Наверное, всем «начальникам эшелонов» присваивают это звание, подумал Вовка – такой порядок. Капитанами по его представлению были суровые бородатые люди, управляющие кораблями с биноклями на груди. Это были моряки, папа не был моряком, но всё равно как Вовка уже слышал, его называли «капитаном». Пришедшие к папе какие-то железнодорожники всего скорее и принесли ему бинокль, а если он не будет бриться, как случалось в отпуске у него вырастет борода. Вовке было не понятно, как женщины собирались «обмывать капитана», если это будет выглядеть так же, как мама моет по вечерам Вовку в тазике, папа точно не согласится тем более при чужой тёте. Вовка представил раздетого мокрого папу стоящего в тазике с бородой и биноклем на груди и засмеялся. Мама с удивлением посмотрела на него, посчитав, что так сын радуется повышению отца, сказала:

– Папа вернётся, посчитаешь звёздочки у него на погонах. Раньше сколько было?

Вовка показал три пальца:

– Три!

– Правильно! Вытирай мокрым полотенцем руки, и будем кушать, видишь, темнеет!

За окном быстро набегали вечерние сумерки где-то далеко, через качающиеся ветки деревьев мелькал одинокий уличный фонарь. Неожиданно по окну застучали первые капли дождя, длинные мокрые слёзы, догоняя друг друга, бежали по стеклу, исчезая за его нижней рамой. Стало скучно и грустно. В вагон принесли квадратную коробочку с застеклёнными стенками, внутри её горела свечка точно такая же, как та, что мама зажигала, когда внезапно в доме гас свет. Тогда, Пётр Маркович что-то делал за дверкой железного ящика в коридоре, а тётя Циля ходила по тёмному коридору стучала в двери и громко объявляла: