Замок на Воробьевых горах - Страница 14

— Сумасшедший, который считает себя здоровым человеком, изображающим из себя сумасшедшего? — Мария прищурила серые глаза. — Это что-то новое. Не мог бы ты объяснить свою мысль?

— Пожалуйста, — пожал плечами Виктор. — Судите сами: Гамлет своими глазами увидел призрак отца. И не просто увидел, но внимательно его выслушал и тут же бросился выполнять его просьбу. А спустя несколько страниц Гамлет вдруг начинает рассуждать об «ином мире, откуда нет возврата». Что значит «нет возврата», когда он сам — своими глазами — видел своего умершего отца?

— Да… — озадаченно пробормотала Мария. — Я как-то не обратила на это внимания.

Виктор взглянул на нее снисходительно.

— Есть и другие неточности. Но дело даже не в них. Знаете, что меня больше всего бесит?

— Что?

— Гениальным литературным произведением считается пьеса, герой которой — сумасшедший. То есть — неполноценный.

— Ну и что? В наше время на экранах и театральных сценах полно неполноценных героев.

— В том-то и дело. В наше время неполноценность становится нормой. Даже более того — образцом для подражания. Вспомните фильмы, которые получают «Оскара». Они же все об инвалидах и ненормальных.

Мария пожала плечами.

— Бывают не только физические или психические уроды, бывают еще и уроды нравственные.

— Чушь, — скривился Бронников, — выдумка. Мораль — всего-навсего свод правил, которые выдумали люди. Завтра они выдумают что-нибудь другое.

Мария поняла, что без тяжелой артиллерии в споре не обойтись.

— А как насчет нравственного императива, о котором говорил Иммануил Кант? Если мне не изменяет память, философ считал, что представление о морали дано нам с самого рождения. По-твоему, Кант не прав?

— Бывают не только врожденные достоинства, но и врожденные болезни, — небрежно бросил Виктор. — По-моему, Кант сморозил глупость. От нее один шаг до признания существования Бога.

— А ты не веришь в Бога?

— Я не нуждаюсь в этой гипотезе.

— Достоевский где-то написал, что если Бога нет, то можно людей резать.

Виктор взглянул на нее холодно:

— Мария Степановна, мы слишком далеко ушли от Шекспира. Что касается пьесы, то я настаиваю на своей точке зрения: только идиот может считать ее гениальным творением.

— В таком случае я — тот самый идиот, — с улыбкой сказала Мария. — Давайте продолжим репетицию…

После репетиции домой никому не хотелось, решили пойти в сквер — потусоваться, попить пива. Местом для тусовки выбрали один из фонтанов. Расселись на парапете и открыли банки.

— Однако прохладно сегодня для пива, — поежился красавчик Стас.

— Если хочешь, иди домой, — отозвался своим обычным холодноватым голосом Виктор.

Стас хмыкнул.

— Не самая лучшая альтернатива.

— Тогда пей и не возникай.

Пиво было прохладным и вкусным. Громила Жиров закурил сигарету.

— Черт, как домой неохота. Приду — опять начнется: покажи конспекты, покажи конспекты…

— Твои родители все еще не теряют надежды их когда-нибудь увидеть? — насмешливо осведомился Стас. — Вижу, четыре года их ничему не научили.

Жиров гоготнул, глубоко затянулся сигаретой и выпустил изо рта лохматое облако дыма. Порыв ветра отнес его в сторону и развеял в воздухе.

— У каждого свои проблемы, — меланхолично заметил, сверкнув очками, Эдик Граубергер. В одной руке он держал банку с пивом, а другой прятал в шарф свою русую бородку. — У меня другая история. Стоит достать книгу, как папаша начинает ныть: иди погуляй, иди развейся, прошвырнись по городу… Делать мне больше нечего, как по улицам шляться! А однажды всучил мне двести баксов, чтобы я сходил в публичный дом. Представляете?

Красавчик Стас подмигнул Жирову и сказал:

— Эдик, все знают, что женскому белью ты предпочитаешь тонкое кружевное белье своего сознания.

Вика хихикнула. Эдик Граубергер уставился на нее через толстые стекла очков.

Очкариком Граубергера сделала травма, произошедшая с ним на первом курсе, — тогда он был уверен, что влюблен в Вику, и, чтобы доказать ей свою любовь, решил пройти по парапету смотровой площадки. Для смелости он выпил сто граммов водки, и алкоголь, мягко ударив в голову, сыграл с ним дурную шутку. Эдик свалился с парапета и катился по склону пятьдесят метров, пока не ударился головой о ствол дерева. От сотрясения мозга он полностью оправился, а вот зрение у него упало. Помимо стопроцентного зрения, тот страшный удар избавил Эдика от многих иллюзий, одной из которых была любовь.

Перехватив взгляд Граубергера, Вика кокетливо спросила:

— Эдик, а у тебя когда-нибудь была женщина?

— Ты имеешь в виду секс?

— Угу.

Эдик качнул кудрявой головой и невозмутимо ответил:

— Нет.

— Почему?

— У меня на это нет времени.

— Ну ты уникум! Сколько тебе — двадцать один?

— Девятнадцать, — ответил Эдик. — Я окончил школу в пятнадцать лет.

— Девятнадцать лет — и все еще девственник. Кому скажи — не поверят. Слушай, а может, ты импотент?

Граубергер вновь покачал головой:

— Нет.

— Чем докажешь?

Эдик прищурил глаза, поставил банку пива на парапет и принялся невозмутимо расстегивать ширинку.

— Ты что? — удивилась Вика.

— Хочу тебе доказать.

Вика наморщила нос:

— Дурак. Я же пошутила. Прекрати немедленно!

— Как скажешь, — пожал плечами Граубергер и застегнул ширинку.

Несколько секунд парни сидели молча. Первым прыснул Стас. Его поддержал Жиров. Эдик тоже залился смехом — тонким, звенящим. Глядя на них, засмеялась и Вика.

— Ох, мальчишки, какие же вы кретины! — смеясь, приговаривала она.

Не смеялся только Виктор. Он отхлебнул пива, подождал, пока все успокоятся, и спросил:

— Как вам Варламова?

— У нее абсолютно нет вкуса, — ответила Вика. — Даже не верится, что когда-то она была актрисой. Не понимаю, как можно довести себя до такого состояния?

— Видимо, были причины, — лениво проговорил Эдик Граубергер и отхлебнул пива.

— Интересно, сколько ей лет? — задумчиво проговорила Вика.

— Тридцать четыре, — ответил Бронников. — Я узнавал.

— Боже, какая старушка. А выглядит еще старше. Интересно, у нее есть бойфренд?

— Думаю, в последний раз она занималась сексом еще в прошлом веке, — заметил Стас Малевич.

Вика нахмурилась:

— Ты злой.

— Беру пример с тебя, — насмешливо парировал Стас.

Эдик Граубергер дернул себя пальцами за бородку и проговорил:

— Вы лучше скажите, какого черта мы все подались в театральный кружок? Он даже не легитимен. Вернется настоящий худрук и погонит нас всех в шею — вместе с Варламовой.

— Не прогонит, — усмехнулся, откинув со лба темную челку, Стас. — Варламова отобьется от него тростью.

— Эта может, — кивнул Бронников. — А палка у нее знатная. Набалдашник из настоящей слоновой кости. Вещь дорогая.

— Интересно, она так всю жизнь хромает или из-за какой-нибудь аварии? — продолжила размышлять Вика.

— Из-за аварии, — ответил Бронников. — Пять лет назад она врезалась на машине в грузовик. Столкновение было лобовым. Сама Варламова выжила, а вот ее шестилетний сынишка врезал дуба.

— Фу, как ты противно выражаешься! — поморщилась Вика. — Разве можно так говорить о погибших детях?

— Дети — будущие взрослые, — назидательно изрек Виктор. — И в этом смысле их уже ничто не спасет.

— Кроме лобового столкновения с грузовиком, — возразил Стас.

Слова его прозвучали как шутка, однако никто не засмеялся. Жиров швырнул окурок в лужицу.

— Она сказала, что если Бога нет, значит, можно людей резать, — проговорил он и взглянул на Бронникова. — Как думаешь, Витек, правда?

— Нет, конечно. Здоровый прагматизм не позволит. Я не трогаю тебя, ты не трогаешь меня. Миром правит равновесие. Как только равновесие нарушается, происходит катастрофа. А катастрофы никому не нужны.

— Кроме террористов, — заметил Жиров.