Закрытый перелом - Страница 21
Когда же Виктор выговорился и соизволил с легкой обидой обратить свое внимание на равнодушное спокойствие Марины, то Марина неторопливо разъяснила ему:
— Все, малыш, все кончилось. Я поздравляю тебя. Очень за тебя рада. Теперь ты уже совсем не запущенный, я бы даже сказала, наоборот, даже распущенный молодой человек. И поэтому больше во мне не нуждаешься. Мавра сделала свое дело, Мавра больше не желает… Мавра-Марина… Маврина… Так-то! Топай, малыш, под крылышки своих предков, а сюда дорожку забудь.
Виктор обиделся всерьез, но сам почувствовал, насколько шатки его позиции, и все же попытался обернуть дело шуткой.
— Неужели ты обиделась из-за того, что я тебя не пригласил на банкет? — миролюбиво заговорил он. — Ничего интересного: котлета по-киевски, льстивые тосты и шайка изголодавшихся мужиков. Не дури, Марин, я коньячок принес. У меня башка побаливает после вчерашнего, давай лучше здоровье поправим, а?..
— Дурачок ты, дурачок, малыш, — задумчиво сказала Марина, глядя на Виктора. — Сам пей свой коньячок, неужели ты ничего не понял?.. Мне просто с тобой неинтересно больше… Мне теперь интересно с другим… Правда, с кем я еще сама не знаю… Но это неважно, не твоя забота, найдем. Я же с тобой три года провозилась… Хватит, наверное… Это раньше для меня время шло, а теперь оно для меня побежало… Надо успеть, пока совсем не пролетело, понимаешь?..
Виктор молчал.
— Интересно у нас с тобой получилось, Вика: вот у тебя, наверное, ощущение, что весь мир перед тобой, что все у тебя еще впереди, а вот у меня ощущение, что все для меня прошло и минуло, что время мое ушло, а ведь мы вместе три года жили в одном времени…
Только для тебя твое время поспевало, зрелостью наливалось, а для меня будто бы отцветало, словно осыпалось… Может быть, это ты у меня мое время забрал, а?..
— Что ты, Марина, я… — растерянно забормотал Виктор. — Я же… Я никогда не хотел тебя обидеть, я всегда поступал так, как ты хотела… Как ты велела… Я даже предлагал тебе жениться, а ты даже с моими родителями почему-то не захотела знакомиться… И потом ты всегда говорила…
— Что говорила?.. Что я всегда говорила?..
Виктор не знал, что сказать.
Марина выпрямилась, вскинула голову.
— Да, ты прав, конечно… Что-то я расквасилась, не обращай внимания, Вика. У человека радость, а я ему о том, что он время у меня украл… Давай-ка, действительно, устроим ужин… Наш прощальный ужин… Отметим наше с тобой трехлетие. Тащи свой коньяк… Но запомни, малыш, крепко запомни: отныне мы с тобой только друзья, не больше. Правда, настоящие друзья. А как непросто быть настоящим другом, ты еще это не знаешь…
Марина с тех пор неоднократно доказывала, что значит быть настоящим другом, истинное благородство которого познается только в беде. А беда не заставила себя ждать, пришла. Да не одна. Через два года после защиты кандидатской диссертации, когда Виктор уже "остепенился" и, превратившись в Виктора Григорьевича, начальствовал в своей лаборатории, у него умерла мать. А еще через год — отец.
Марина опять взяла Виктора под свою опеку, дом ее был открыт для Виктора в любое время и она даже отдала Виктору в вечное пользование комплект ключей от своей квартиры, хотя ничто не вечно под Луной.
Вокруг Виктора, помогая ему в беде, еще теснее сплотились Антон и Марина. Так естественно образовался их тройственный союз. Их объединяло многое: они были сверстниками, все они потеряли своих родителей и не поддерживали по тем или иным причинам тесных взаимоотношений с родственниками.
— Ну вот, теперь у меня не осталось более близких людей, чем вы, — Виктор благодарно смотрел то на Антона, то на Марину, которых он угощал в большой комнате теперь полностью принадлежавшей ему квартиры. Это было на девятый день после смерти отца Виктора. Народу на поминки собралось совсем немного, да и те вскоре разошлись, кроме Марины и Антона.
На комоде высился портрет отца. Угол рамки наискось пересекала лента черного крепа, повязанная бантом. рядом девятый день стояла полупустая рюмка водки, покрытая куском черного хлеба.
Виктор задумчиво посмотрел на фотографию отца и тихо произнес:
— А знаете, только смерть заставляет понять, сколько же нервов и сил потрачено человеком, чтобы что-то кому-то доказать, а потом оказывается, что все это впустую. Я тут не открою истины, просто во мне сейчас живет ощущение тщетности нашего существования по сравнению с бесконечным пространством вселенной и вечным временем.
— Помнишь, я тебе рассказывал про журналиста и поэта Валерия Истомина? — спросил Антон Виктора. — У него есть хорошие стихи на эту тему. Вот, послушайте…
— … Говорящее безмолвие… — как эхо, повторила Марина. — Неужели, Антон, все так безнадежно? Если с Викой только к тридцати годам судьба распорядилась так жестоко, то нам-то с тобой когда же жизнь расколотила розовые очки иллюзий?
— Я знаю, как это случилось у тебя, — мягко сказал Антон. — Расскажи Вике, если хочешь…
Виктор ничего не ведал о прежней жизни Марины — в своих разговорах они никогда не касались этой темы.
— Да и рассказывать вроде бы ни к чему, — Марина вздохнула и подперла щеки руками. — Грустная история… Отец мой в Госкомитете по внешнеэкономическим связям работал. Постоянно за границей. И мать с ним… Золото очень любила… Они меня в специнтернат определили, как подросла… Веселое заведение… Пока маленькая была, с ними жила, а с шестого класса — все. И школу сама закончила, и институт экономический. На первом курсе они мне квартиру кооперативную купили, подарок сделали, а на самом деле отделались насовсем от меня… А может быть, благодаря этому я и в живых осталась — они через два года в авиационной катастрофе погибли… Из Египта летели… Будь у нас отношения получше, я с ними должна была бы лететь. На похоронах я не плакала… Квартира родительская пропала, да я и не тужила, барахла навалом, сертификатов гора… Так в одночасье стала я одинокой и богатой, но счастья это мне не принесло… Влюбилась… в пижона, его все так и звали — Пижон, да дело не в кличке — подонок он оказался. Все ему отдала, а он меня бросил, когда деньги кончились… Спасибо Антону, поддержал в трудную минуту. Я, правда, и сама бы оправилась, но был критический момент — травиться хотела… Помнишь, Антон?
— Помню, — кивнул головой Антон. — Синяя уже была. Еле откачали.
— Потом тебя, Вика, отхаживала, опять-таки Антона благодари… Теперь твердо решила — я никому не навязываюсь, да и мне ничего не надо… Главное — независимость… Только все-таки страшно, Антон, когда ты не нужен никому и у тебя никого нет…
— Страшно, — сказал Антон. — Еще как страшно… Я, когда маленький был, совсем крошка, но помню, как мать уходила и дверь за ней захлопывалась, и наступала в доме тишина. Звериная тишина, звенящая, шорохи в углах, будто вздыхает кто-то… Но еще страшнее, когда мать уходит насовсем… Она привела меня к тете Фросе, торопилась, конфет коробку купила, я стою в перед ней с этой коробкой, а она даже не разделась, так спешила счастье свое отыскать. Обещала скоро приехать, но я-то знал, что она больше не вернется… А конфеты тетя Фрося отобрала, спрятала…
Второй раз на глазах у Виктора Антон позволил себе раскрыться, быть искренним, страдающим, одиноким человеком. В первый раз он был таким на скамейке Лефортовского парка…
— Жизнь — жестокая, — продолжил Антон. — И равнодушная. Как, например, закат солнца. Ты можешь восхищаться его удивительными красками, цветком в вечерней росе, слушать песни птиц — кому нужны твои эмоции? Никому. В древнегреческих трагедиях неотвратимо правил судьбой человека слепой рок. Это он заставлял ничего не ведающих, как младенцы, мать и сына стать супругами, отца — приносить в жертву любимую дочь, мать — убивать своих детей… А ведь греки считаются детством человечества. Они воспринимали мир, как дети, и радовались ему как подарку. И вместе с алой зарей, песнями птиц и росой на цветке жизнь несла людям слепой, равнодушно карающий невиновных рок… Хотя, что говорить о греках, с ними все ясно, в те времена распадался первобытно-общинный строй, на смену ему шел рабовладельческий… Лучше возьмем нас… Вы, наверное, согласитесь со мной, если подумаете, что существуют только три сферы общения между людьми.