Загадка Катилины - Страница 45
Когда я наконец успокоился, то заметил, что Клавдия тоже исчезла, правда, не так эффектно, как ее кузен, но также смутившись. «Бедная Клавдия, — подумал я, — все твои попытки помирить наши семьи ни к чему не привели».
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
У меня не было времени поразмышлять или хотя бы позлорадствовать над происшествием с Манием, поскольку празднество продолжалось и на меня были возложены обязанности главы семейства. Я приветствовал гостей, развлекал их, прощался с ними. После нескольких ошибок я настоял, чтобы рядом со мной стоял Экон и, словно помощник политика на Форуме, подсказывал мне имена, которых я не мог вспомнить. Количество людей, с которыми знакомишься за двадцать лет жизни в городе, просто подавляющее. Мои занятия свели меня с постоянно расширяющимся кругом хорошо знакомых между собой лиц, а Экон продолжил мою работу. Мы, казалось, приобретали некоторое уважение. Прежде ораторы и адвокаты не осмеливались сами войти в мой дом и общались со мной через своих рабов. Но настойчивость и денежные средства придают респектабельность; с годами я понял, что можно счесть достойной любую линию поведения, если она приносит выгоду и доход нужному слою людей.
У меня уже ноги заболели. Я съел слишком много для такого жаркого полудня, а выпил еще больше (но от разговоров у меня пересыхало горло — так я оправдывал себя). Тем не менее я находился в приподнятом настроении. Чувствуя себя легким, как перышко, я одновременно и участвовал в празднике, и наблюдал его со стороны, словно божественный гость с Олимпа. Это от выпитого вина, говорил я себе, или от бесчисленных славословий в адрес меня и Метона, или от размышлений по поводу позора Мания Клавдия — все это повлияло на мое настроение, и с каждым часом я становился все более возбужденным. Но вовсе не из-за того, что я снова в Риме, снова в центре самого большого в мире скопления людей, которые живут, любят, пируют, умирают каждый день в таком безумном месте. Я больше не люблю Рим, повторял я себе, мне он когда-то нравился, но это увлечение бесследно прошло. Я могу иногда сюда возвращаться, но только как гость, свободный от воспоминаний былой дружбы. Я больше не люблю Рим, повторял я себе и почти поверил в это.
Но самый радостный миг этого дня настал тогда, когда я услыхал гулкий смех у себя за спиной, который пробудил во мне воспоминания. Я отвлекся от поверхностного разговора и огляделся, но не мог в толпе определить источник смеха. Потом я услыхал этот смех ближе и увидел, как Метона схватил и обнял медвежьей хваткой широкоплечий человек с густой черно-белой, как мрамор с прожилками, бородой. За этим человеком стоял чрезвычайно красивый юноша в тоге, похожий на греческую статую в римских одеждах.
Наконец человек отпустил моего сына, который изумленно поправлял складки своей тоги. Метон увидел, что я смотрю на него.
— Папа, — сказал он немного дрогнувшим голосом, — смотри, кто пришел!
— Как и всегда, я сначала услыхал тебя и лишь затем увидел, — усмехнулся я, подходя к вновь прибывшему. И не смог избежать железной хватки своего старого друга Марка Муммия.
Именно Муммий, вопреки воле Красса, нашел Метона на Сицилии и спас его от рабства, в котором ему отводилась роль пугала для ворон. Муммий привез его в этот дом как раз в тот день, когда родилась Диана. В моем сердце ему отведено особое место.
Метон оказался не единственным рабом Красса, которого Муммий попытался спасти. За ним стоял Аполоний, которого Красс как-то продал египетскому гостю. Муммий пересек море, нашел раба, привез его в Рим и сделал свободным. Аполлоний остался при нем как свободный друг и компаньон. И как же Красс презирал своего лейтенанта за то, что тот принял такое участие в судьбе какого-то раба! Пропасть между ними становилась все больше и больше, пока Муммий не поклялся в верности Помпею — что было к лучшему, ведь только на службе у Помпея, очищая море от пиратов и завоевывая Восток, такой человек, как Муммий, мог проявить свой талант.
— Марк! — воскликнул я. — И Аполоний! Как я рад видеть вас, особенно в такой день! Что за неожиданность! Ведь я думал, что вы до сих пор на Востоке, с Помпеем.
— Когда уже не с кем сражаться? — сказал Муммий. — С Митридатом покончено, мелкие государства перешли под римское управление — осталось только решить несколько политических вопросов. Играть в Юпитера — так я это называю, управлять этими царьками, словно фигурками на доске. Помпею нравится такая работа, но у меня не хватает терпения. Я способен только на то, чтобы вести армию в сражение, хотя, кажется, становлюсь староват для этого. Вот, посмотри!
Без колебаний он приподнял тогу и обнажил свои ноги. Поскольку ношение тоги подразумевает отсутствие нижней одежды — ведь с замотанной левой рукой очень неудобно заботиться об естественных потребностях, — то Муммий мог очень легко переступить предел дозволенного обнажения. Я нервно посмотрел по сторонам и замахал руками, но с таким же успехом я мог сдержать медведя, вознамерившегося почесать живот. К счастью, единственной женщиной, обратившей на нас внимание, оказалась Вифания, которая шла на кухню горделивой походкой хозяйки. Когда Муммий принялся показывать свои раны, она остановилась, склонила голову и бросила на него холодный, оценивающий взгляд, как в лавке мясника.
— Вот, видишь это! — Муммий указал на длинный шрам, тянувшийся по всему бедру, вплоть до колена, где кожа потемнела, как у египтянина. Среди остальной поверхности, покрытой густыми волосами, шрам выделялся ровным розовым цветом. Муммий напряг мышцы нога, и шрам зашевелился, словно змея. Ему это показалось чрезвычайно забавным, и он хрипло засмеялся. Я оглянулся на Аполлония, который тяжело вздохнул, но и ему пришлось негромко рассмеяться, в угоду своему покровителю. Вне всякого сомнения, он не в первый раз присутствовал при подобной сцене.
— Сражение при реке Абаз! — заявил Муммий, опуская край тоги. — И случилось это из-за глупости. Я был на коне, а албанец стоял на ногах, ничем не защищенный; он вытаскивал свой меч и пронзительно кричал изо всех сил. Я видел, как он приближается, — у меня было достаточно времени, чтобы поразить его копьем, или вытащить меч и отразить его удары, или просто отвести своего коня в сторону. Я слишком долго думал, прежде чем что-то сделать, хотя должен был действовать машинально. Но в тот день мои рефлексы были разгромлены, словно Карфаген. Ох, как он заехал своим мечом и распорол мне кожу! Тогда уже я закричал.
— И что было дальше? — спросил Метон, всегда интересовавшийся военными историями.
— Ничего особенного, как всегда. Ударил его в голову тупым концом копья, другой рукой вынул меч и хватил прямо по горлу. А потом поскакал на неприятеля! Все это случилось в мгновение ока.
— Прямо на неприятеля, раненый?
— Не оставалось выбора. Из прежних битв я понял, что самое худшее при ранении — это остановиться. А этого делать не следует, ибо тогда на тебя обрушится боль и ты погибнешь. Я видел, как много людей умерло из-за ран просто потому, что они быстро сдавались и опускали руки. Нет, нужно так закричать, чтобы фурии вылетели из твоей глотки, и погрузиться в гущу сражения. Таким образом и раны не почувствуешь, и кровь не вытечет, поскольку устремится к голове и рукам, размахивающим оружием.
Метон смотрел на него взором, полным восхищения.
— Знаешь, говорили, что в тот день вместе с албанцами сражались амазонки, хотя я сам ни одной не видел, а среди убитых тоже не нашли женщин. Не уверен, что выступил бы в сражении против женщины… Но я опять увлекся и говорю о себе, тогда как это же день нашего Метона! Какой же у тебя вид во взрослой тоге! А я помню тебя еще совсем маленьким, когда ты бегал повсюду, путался под ногами других… других…
Последнее слово прозвучало неестественно. Он явно хотел сказать: «Других рабов».
Я снова заметил странную тень, пробежавшую по лицу Метона. Пока Муммий рассказывал о сражении, Метон просто слушал его, зачарованный рассказом, но когда разговор коснулся прошлого, в нем пробудились воспоминания о неприятном периоде его жизни. Щеки Метона покраснели, но еще более покраснел Муммий, который понял, что коснулся недозволенного. Он попытался отступить от неприятной темы, но еще более запутался.