Забытый - Москва - Страница 73

- Жив, Михалыч! Жив! - завопил Владимир. - Ну, их счастье! Иначе б я им, гадам!..

- Да тише ты. Жив - слава Богу, могло быть и хуже. А ты помни теперь, кому обязан. Ох, надрать бы тебе задницу, паршивец! Ну, мы с тобой еще поговорим...

* * *

Утром город проснулся с новыми хозяевами. Удивление было немалым и непритворным, если принять во внимание, что вчера, по причине появления, а потом ухода московского войска, кто с радости, а кто с горя нахлестались медов так основательно, что действительно все на свете проспали. "Все на свете" означало возможность под шумок посчитаться с теми, кто тебе когда-то, пусть не обязательно при литвинах, чем-то насолил.

Один Егор смотрел орлом. Он все успел. Ночью в городе сгорело-таки три двора, все, как нарочно, тверских меховщиков. Бобер, узнав это, лишь весело переглянулся с монахом.

Спать действительно не пришлось никому. Всю ночь разоружали и сводили в наместничье подворье пленных. Обошлось все как нельзя более удачно, тихо. И почти без крови. У литвин оказалось трое убитых (одного уложил князь Владимир, свалившись с забора, а двоих свои же, стрелами из терема) и десяток раненых. Москвичи обошлись без трупов, было лишь девять раненых. Правда, Гаврюха обеспокоил всех не на шутку. Не говоря о сломанной ключице, его то и дело рвало, а главное, он смотрел на всех крайне удивленно, никого не узнавал. И молчал. Ни словечка!

Старик-лекарь хмурился:

- Может и обойдется. Шутка - бадьей по тыкве. Некоторые и копыта отбрасывают. А некоторые маму родную так до смерти вспомнить и не могут. Мозги у него набекрень съехали от такой колотушки. Попробую поправить, есть у меня одно средство, должно помочь.

Владимир выражал решительные намерения не отходить ни на шаг от своего спасителя, но Бобер лишь спросил тихо:

- Ты забыл, кто тут командир?

Владимир опустил плечи и вздохнул:

- Ну а что надо-то?

- Надо власть организовать - раз! Узнать, кого в плену оставить - два! А остальных до захода солнца выпроводить из города к чертовой матери, от греха. Это три!

- От греха? Думаешь - взбунтуются?

- Нет. От своих подальше. Жители, боюсь, полезут поквитаться. Те, кого обидели.

- Но обиженным-то надо бы как-то возместить?

- Точно! Вот для этого и следует кого-то для плена выбрать. Как думаешь - кого?

- Кого побогаче.

- Конечно! И кто тут больше всех нахапал, купцов и прочих обижал. В общем, ты сам все понимаешь, так что пошли. Дел у нас и без Гаврюхи воз, а его надо на лекаря оставить, это лучше всего.

* * *

К вечеру все командование московского отряда едва держалось на ногах. Но сделали все, что наметили: с помощью Егора выволокли на свет Божий и посадили на прежние места разбежавшихся, попрятавшихся или просто замкнувшихся в домашних делах, прогнанных литвинами старых московских администраторов. Они почти все сохранились, не хватало лишь наместника да двух-трех набольших чиновников, которых литвины похватали и отправили в Вильну. Обязанности наместника пришлось временно, до прибытия постоянного из Москвы, возложить на Константина, а все остальное на Егора, который таким неожиданным возвышением оказался весьма недоволен - ему тут предстояло жить еще долго.

Монах с помощью купцов весь день выяснял, кто больше всех из литвин наделал зла ржевцам, кого нельзя было отпускать в Литву, и набрал таких больше двух десятков. Сам новый наместник весь день снаряжал обоз и конвой для выпроваживаемых из города литвин. Его главной заботой было - не переборщить. Дашь слишком много, не покажется ли это реверансом в сторону Вильны, дашь мало - передохнут по дороге от холода и голода, а это тоже никак не в пользу Москвы. Константин замучился рассчитывать и сделал так: обоз дал довольно приличный - тридцать подвод, груженных основательно, снабдив даже некоторым количеством оружия для защиты от волков и разбойников, а самих литвин отпустил пешком.

Энтузиазма это у них, конечно, не вызвало, многие уходившие завидовали остававшимся в плену. Но не тяжести пути опасались: максимум через неделю они должны были добраться до Витебска. Это была чисто Литва, там они пропасть уже не могли. Вот только приходили-то побитыми и знали - за такое по головке не погладят. Даже если всю вину свалить на Коригайла.

Провожал их сам Бобер:

- Не поминайте лихом, ребята, мы свое слово сдержали. Но больше не дай вам Бог сюда сунуться! Так легко уже не отпустим, - и прибавил, усмехнувшись: - А Олгерду, если увидите, передайте от меня привет. Так и скажите: кланяется, мол, тебе племянник твой, Дмитрий Кориатович, и в Ржеву просит больше не соваться. А сунется, по носу получит. Бо-ольно!

* * *

Только поздно вечером, когда остались одни за столом (Владимир, измученный бессонной ночыо, боем, терзаемый угрызениями совести из-за Гаврюхи, свалился в угол и заснул богатырским сном, Бобер, монах и Константин смогли слегка обменяться по поводу завершенной кампании.

Монах, по своему обыкновению, рассуждал с набитым ртом:

- Не, Мить, все ты хорошо расчел, иначе и быть не могло. Все нормально!

- Нормально? Константин, он ведь не видел, как мы на подворье ворвались. Ты-то, надеюсь, заметил? Что скажешь?

- Заметил. А что тут скажешь, что изменишь? С этим ничего, говорят, поделать нельзя, уродился человек - и все тут. Лучше б оно сгорело, это подворье!

- Вы чего, мужики?! - монах даже перестал жевать. - Вы часом не того? - и покрутил пальцем у виска.

- Да нет, - вздохнул Константин,- просто князь наш молодой шибко храбрым оказался.

- Разве ж это плохо?! Радоваться надо!

- Не надо, - хмуро буркнул Бобер, - он не понимает, что такое страх. Таких еще называют как-то - абсолютно храбрый, абсолютно смелый... нет. А! Вот: абсолютно бесстрашный. Слыхал о таких?

- Слыхать - слыхал, но видеть - никогда не видел.

- Ну так полюбуйся, вон он в углу дрыхнет.

- Неужто?! Ну а что такого?

- А то ты не понимаешь! Ухлопают! Не на лето, так через год. Такие долго не живут. Его бы уже сегодня ухлопали, если б не Гаврюха. Но где я на него Гаврюх напасу на всю жизнь его непутевую?! А он нам хоть какой: хоть чокнутый, хоть отмороженный, - все равно какой, но живой нужен! Вот послал Господь заботу!..

- Да-а-а... - протянул монах и крепко почесал за ухом. - Бог нас, сами видите, не оставляет никогда. Но и сатана все время рядом. На каждом шагу что-нибудь да подсунет! - он залпом выхлебнул все из кружки и наполнил снова до краев. Ну а что поделаешь? Ничего не поделаешь, будем хранить нашего храбреца, мать его... беречь, как сможем. Давайте за это и хлебнем. Авось и тут нас Бог милостью своею не оставит.

* * *

Никто из московских политиков, и прежде всего сам Бобер, если причислять его к политикам, не подозревал, как быстро и какими тяжкими последствиями откликнется им этот изящный в сторону Литвы жест.

Олгерд был взбешен. Ему передали-таки привет от племянника, слово в слово. "Сопляк! Опять ты у меня под ногами путаешься. Ну смотри". Но бесился он не столько от мальчишеской выходки Дмитрия, сколько от того, КАК отобрали у него Ржеву. Ведь случалось такое и раньше, и сколько раз. С драками, с кровью и потерями, обидами и жалобами, хитростями и подлостями. Но не так!

А тут как будто взрослый дядя взял тихонько за ухо нашкодившего мальчишку, прищемил, чтоб почувствовалось, погрозил пальцем, шлепнул по попке и сказал: больше не балуй, а то ремня получишь. Они не удосужились даже повесить кого-нибудь для острастки, а именно как с неразумным ребенком: осторожно, чтоб не зашибить, взяли и вышвырнули.

Это была пощечина, и уже не ему только, а всей Литве, и здесь, если отбросить эмоции, прорисовывалась очень неприятная для Вильны картина, игнорировать которую было просто недальновидно. Москва, которая до сей поры осуществляла свое влияние на соседей, в том числе на главного конкурента, а стало быть, естественного союзника Литвы -Тверь, только экономическими мерами, теперь не только грозит Твери вооруженным вмешательством, обещая военную поддержку Василию Кашинскому, но открыто (и нагло!) дает понять самой Литве, что ее не боится.