Японская олигархия в Русско-японской войне - Страница 14

Но основу внешней политики олигархов, тщательно отделявших лозунг от программы, не характеризовали ни общественные требования отмщения, ни программа расширения вооружений, направленная против России. Подготавливая Японию к худшему, они в то же время при помощи осторожных и реалистических способов искали решения проблемы, к которой привела война с Китаем. Свидетельствами этой осторожной политики можно назвать заключение договоренностей с царской Россией по поводу Кореи в 1896-м и 1898 годах. Здесь следует подчеркнуть, что особенно отрезвляющий эффект тройственная интервенция оказала на облеченных властью олигархов. Посреди национального ликования по поводу победоносной войны и требований мести за интервенцию олигархи еще раз убедились в необходимости осторожности и умеренности, которыми в основном и характеризовалась их внешняя политика в послевоенные годы.

Китайско-японская война ускорила стремление к компромиссу между олигархами и партийными политиками. Историю и развитие этого стремления мы здесь рассматривать не будем. Достаточно будет сказать, что после изначальных стычек в императорском парламенте между политическими партиями и правительственной олигархией постепенно проявилось стремление к компромиссу. Причин тому было множество. Бурные парламентские сессии давали конкурирующим группам возможность оценивать как свою силу, так и силу оппонентов. По мере понимания того, что никто никого полностью не победит, а нужен какой-то компромисс, обе стороны заняли более реалистические позиции. Этот процесс еще более ускорился, когда победа в Китайско-японской войне повысила престиж правительства. К тому времени политические партии более остро, чем когда-либо, осознали необходимость достижения компромисса с олигархами для получения хоть какой-нибудь власти. Олигархи же, испытывая затруднения в управлении страной в послевоенный период, легко шли на уступки политическим партиям.

Это стремление к компромиссу между олигархами и политическими партиями привело к возникновению новой структуры власти и среди самих политических партий. В широком смысле концентрация партийной власти росла в руках тех, кто заседал в парламенте. Возможно, неизбежным следствием этого процесса стало то, что с 1890 года отношение сил между политическими партиями стало определяться количеством мест, занимаемых ими в парламенте. Таким образом, членство в парламенте стало обязательным условием для любого партийного политика, желавшего оказывать влияние на правительственную политику; в конце концов политические партии разделились на тех, кто имел представительство в парламенте, и тех (ингайдан), кто его не имел. По мере того как все более заметным становился компромисс между партийными лидерами и олигархией, шумные нападки на правительство оставались рядовым членам партии, которые не заседали в парламенте, или тем, кто мог, заседая в парламенте, оставаться на низких ступенях партийной иерархии, чтобы получать выгоды от компромисса между лидерами партии и олигархами. Но эта тенденция среди партийных политиков высшего ранга идти на закулисные компромиссы с олигархами имела и более значительные последствия. Она оставляла поле критики внешней политики государства и лидерство в антиправительственном общественном мнении людям, более далеким от ответственности правительства. Следовательно, критика правительства становилась все более нереалистичной, «идеалистической» и часто шовинистической. Ее проводили члены националистических обществ, таких, как Гэниося, журналисты, университетские профессора и не очень удачливые партийные политики. Как уже отмечалось, они составляли ряды политических деятелей периода Русско-японской войны.

Гэниося («Общество темного океана»), наиболее важная националистическая группировка периода Мэйдзи, была основана в феврале 1881 года в Фукуоке, в Кюсю[18]. Все ее основатели были ветеранами движения за экспедицию в Корею, среди них находились Хираока Котаро, богатый предприниматель добывающей отрасли, и Тояма Мицуру, должно быть, самый известный ультранационалист в Японии. Сайго Такамори, который лишь за несколько лет до этого погиб в бесплодном антиправительственном восстании, был героем и ведущим духом этих диссидентствующих бывших самураев. Внутренние законы общества исповедовали три принципа: чтить институты империи, любить Японию и поддерживать ее национальную гордость и защищать права народа. Однако особой заботой партии было обеспечение заморской экспансии Японии. Вскоре общество отбросило свой третий принцип, по собственным словам Гэниося, «как изношенный башмак», и активно участвовало во вмешательстве кабинета Мацукаты во вторые национальные выборы в 1892 году.

Упорно требуя, чтобы правительство заняло жесткую позицию в международных отношениях, общество активно протестовало против «ока сэйсаку» (прозападной политики олигархов) и против компромиссных предложений по пересмотру договора, выдвинутых министрами иностранных дел Иноуэ и Окумой. Курусима Цунэеси, бросивший в Окуму бомбу, был членом Гэниося; официальная история общества гордо описывает это покушение и самоубийство Курусимы как «правое дело» и причисляет его к мученикам. Некоторые члены Гэниося, особенно Утида Рехэй, позже основавший Кокурюкай («Общество реки Амур»), стали самозваными исполнителями японской политики в отношении Кореи. Их действия в Корее часто вызывали серьезные международные последствия для правительства Японии.

Осознание принадлежности к элите было еще одним свойством этой группы самодовольных, мечтательных авантюристов, что придавало их идеям и поведению особый героизм. Благодаря ему это общество не проявляло интереса к массовым народным движениям. Как же удалось подобному обществу не только выжить, но остаться в Японии Мэйдзи и в дальнейшем? Этот вопрос касается центральной темы политики Японии вплоть до Второй мировой войны. Во-первых, националистическую позицию и экспансионистские стремления общества разделяли и правительственные лидеры. Их поддержка имперских институтов и убеждения «кокутай» (о божественной форме государственного строения Японии) препятствовали репрессиям со стороны олигархического правительства, чьи требования к легитимности основывались на тех же самых институтах и убеждениях. Более того, будучи часто непокорными и беспокойными, члены общества иногда приносили немалую пользу правительству. Мы уже отмечали, как кабинет Мацукаты прибегал к помощи этого общества в кровавых национальных выборах. В таких войнах, как Китайско-японская или Русско-японская, члены общества с их специальными знаниями служили переводчиками, разведчиками и диверсантами. Однако это общество играло скорее роль «сиси синчи но муси» (паразита в теле льва), поскольку реальная его сила была обратно пропорциональна прочности политического устройства Японии. В любом случае, в начале века Гэниося и другие националистические группы с похожими взглядами принялись громогласно требовать от правительства выработать и срочно воплотить в жизнь быстрые и жесткие решения проблем внешней политики.

Нам представляется почти невозможным проанализировать здесь чрезвычайно сложное состояние японской прессы на рубеже веков, поскольку надежные и определенные данные по этой теме скудны и не завершены. Краткий же обзор включил бы в себя следующее. Во-первых, японская пресса в общем традиционно занимала антиправительственную позицию. Существовали, конечно, правительственные и околоправительственные печатные органы. Однако критика правительства отражала общее отношение японской прессы. Журналистика была одним из основных каналов, открытых для внеклановой молодежи с политическими амбициями, и служила инструментом для нападок на клановое правительство. В каждом крупном политическом споре – будь то движение за политические права народа, пересмотр договора, написание конституции, война с Китаем или тройственная интервенция – пресса играла значительную роль и постоянное давление со стороны правительства в виде ужесточения кодекса о прессе и либеральных законов, например, приводили только к усилению сопротивления со стороны четко мыслящей общественности. Чрезвычайная политизация прессы мешала развитию нейтрального и объективного стиля подачи новостей.