Японская олигархия в Русско-японской войне - Страница 11

Во время подписания договора присутствовало двадцать семь советников, включая председателя, Ито Хиробуми, и заместителя председателя. Также присутствовали трое гэнро (Ито, Ямагата, Мацуката). Клановое происхождение советников было следующим:

Все они были высокопоставленными чиновниками, и некоторые занимали военные должности. Они были или представителями кланов, или «чиновниками-специалистами»[11].

Мы уже составили представление о тех должностных лицах, чьей обязанностью, согласно конституции Мэйдзи, было принятие решений по вопросам внешней политики. В общей сложности это пятьдесят политических деятелей разной степени влияния. Некоторые играли продолжительную и жизненно важную роль в политическом процессе, другие, как, например, члены Высшего военного совета, находились на периферии или, как члены Тайного совета, не являющиеся гэнро, проявили себя лишь на узком политическом поприще.

В любом правительстве трудно точно определить, кто именно формирует политику. Однако в нашем исследовании мы осмелились бы предположить, что те, кто присутствовал на императорских советах, и были творцами внешней политики в олигархической структуре, основанной на конституции Мэйдзи. Как мы увидели, первый кабинет Кацуры сошелся во мнениях, что важные вопросы внешней политики должны обсуждаться и решаться на совете гэнро и/или на императорском совете – источники показывают, что кабинет твердо придерживался этого соглашения. Действительно, императорские советы во многих случаях проводились просто для того, чтобы получить санкцию императора на решения, уже достигнутые на советах гэнро.

Предположение о том, что присутствовавшие на императорских советах составляли формирующую политику олигархию, не исключает никого из реальных творцов политики, так как на императорских советах присутствовали все те, кто был на соответствующем совете гэнро.

Во время Русско-японской войны проводились четыре главных императорских совета, каждый вслед за советом гэнро, где и принимались реальные политические решения: 23 июня 1903 года, когда Япония решила начать переговоры с Россией; 12 января 1904 года, когда японское правительство постановило послать еще один, последний пакет предложений; 4 февраля 1904 года, когда было принято решение о начале войны; и 28 августа 1905 года, когда олигархи приняли последнее предписание, приказывающее полномочному представителю Комуре принять условия мира без контрибуций.

Вот перечень тех, кто формировал внешнюю политику:

Во время Русско-японской войны эта олигархия, формировавшая внешнюю политику, имела тенденции и к объединению, и к размежеванию. Это была небольшая группа из четырнадцати человек, средний возраст которых в 1904 году составлял 58 лет. Одиннадцать из них, включая пять гэнро, были выходцами из двух западных кланов, доминировавших на политической сцене весь период Мэйдзи. У них был сходный жизненный опыт в ведении внутри– и внешнеполитических дел в те годы молниеносных перемен, и они разделяли сходные устремления построить как можно быстрее богатую страну с сильной армией. Основное единство поддерживалось среди них общим сознанием национального кризиса.

И все же существовали признаки потенциальной разобщенности. Олигархия не была монолитным блоком, она состояла из нескольких частей, объединенных верхушкой гэнро. Сама группа гэнро состояла из пяти волевых людей с собственной сферой интересов и политических предпочтений. Более того, между гэнро и более молодыми лидерами олигархии, несмотря на сходство жизненного опыта и общее происхождение, была заметна пропасть, разделяющая эти поколения.

Лидеры второго поколения являли больше внутренних расхождений, чем гэнро. Положение гэнро во власти находилось в процессе перехода, а точнее говоря – в процессе упадка, и политическое преимущество переходило ко второму поколению. Из-за того что группа гэнро была фактически единственным объединяющим фактором в этой сложной системе императорских советников, все большее ослабевание контроля гэнро означало растущий повод для соперничества среди различных групп, например между гражданскими и военными или армией и флотом.

Также следует отметить особую роль, которую, постепенно претерпевая внутреннюю трансформацию, играли парламент и политические партии в этой олигархической системе. Парламент не мог повлиять на назначение и отставку творцов внешней политики, и ко времени Русско-японской войны ни один член партии как таковой не был включен в число олигархов. Должны ли мы тогда полностью исключить парламент и политические партии из общей картины?

Традиционный взгляд на японский парламент военного времени придерживается мнения, что в восторженной атмосфере патриотизма, сопровождавшей начало войны, парламент сразу же прекращает всякую оппозиционную правительству деятельность и собирается только затем, чтобы утверждать любые предложенные правительством расходные счета. Но это слишком поверхностный взгляд – по крайней мере, в случае с Русско-японской войной. Позднее мы увидим, как политические партии воспользовались отличной возможностью, предоставленной войной, чтобы продвинуть собственные политические интересы. Здесь достаточно сказать, что внутреннее противоборство политических партий и правительства длилось на протяжении всей войны. Эти интриги и постоянное маневрирование имели по крайней мере два следствия. Во-первых, они способствовали дальнейшему ослаблению контроля гэнро над лидерами второго поколения. Во-вторых, политическим партиям совершенно не удалось наладить столь необходимые, особенно на последних этапах войны, политические связи, чтобы предотвратить увеличение пропасти между олигархией и народом. Вместе с олигархами, которые ввиду направления и природы своей политической власти ничуть не заботились о чаяниях народа, политические партии способствовали созданию опасной ситуации, в которой, как мы рассмотрим в следующих главах, у тех, кого мы называем «политическими деятелями», – полностью невежественных шовинистических групп и личностей – оказались развязаны руки для того, чтобы, воспользовавшись ситуацией, провоцировать массы.

Итак, японская олигархическая структура, занимающаяся формированием и проведением внешней политики в период Русско-японской войны, являлась группой из многих составляющих. Она находилась под ослабевающим контролем гэнро и имела противоречивые тенденции к объединению и размежеванию. Эта исключительная группа не была избавлена от постепенного вмешательства политических партий, вмешательства, которое, в свою очередь, ускорило темп внутренней трансформации власти. Пребывая в твердом убеждении, что они обладают монополией на мудрость в деле ведения внешней политики, олигархи действовали как советники трона, от которого получали политическую власть и легитимность.

Выдающийся исследователь международных отношений Киесава Киеси писал в 1942 году:

«Что поражает исследователя истории японской дипломатии... так это то, что общественное мнение в Японии всегда требовало жесткой внешней политики, в то время как политика правительства была очень осторожной. За девяносто лет дипломатических отношений между Японией и окружающим миром с конца эпохи Токугавы я не могу назвать ни одного кабинета, который не подвергался бы нападкам общественности за слабость дипломатии; разве что, может быть, за исключением первого и второго кабинета Коноэ. Никто не будет отрицать, что Муцу Мунэмицу и Комура [Ютаро] были самым талантливыми министрами иностранных дел за всю историю японской дипломатии. Однако если посмотреть внимательно, то мы увидим, что никто из министров иностранных дел не подвергался такой жестокой общественной критике, как эти двое. Наградой за дипломатию Муцу в Китайско-японскую войну был вотум недоверия палаты представителей. Дипломатия Комуры в войну против России вызвала самый сильный мятеж в Токио за всю историю. В сфере иностранных дел сотрудничество японского народа с правительством всегда начиналось с развязыванием войны и заканчивалось с ее завершением. Дипломатия считалась синонимом слабости и вызывала гнев общественности. ...Со времен Токугавы в общественном сознании японцев осталось представление, что внешнеполитических целей можно достичь, только если правительство займет жесткую позицию, и что отсутствие дипломатических успехов может быть вызвано только неспособностью правительства такую позицию занять. По каким бы то ни было причинам нельзя отрицать, что приверженность жесткой внешней политике всегда была основной установкой общественного мнения. Общественное мнение по природе своей безответственно и эмоционально. Размышляя о нашей международной политике, нельзя забывать об этой особенности национального менталитета. Примечательной особенностью этого чувства является постоянное желание экспансии... и наш прошлый опыт подсказывает нам, что только сильный кабинет может преуспеть в том, чтобы контролировать это общественное мнение и руководить им и его требованиями к жесткой внешней политике».