Хор из одного человека. К 100-летию Энтони Бёрджесса - Страница 27

Изменить размер шрифта:

— Проваливай, — сказала ему Имогена мимоходом, — сует свой чертов нос куда не следует! — И мне, дожевывая последний блинчик: — Он немного похож на папу, своей беспомощностью.

— Вы выйдете за него замуж?

— А почему бы и не выйти? Это было бы не так уж плохо.

Она допила портер и вытерла пену с губ. А потом спросила:

— Надолго вы сюда?

— Куда? В Лондон?

— Сюда — в Англию. Прежде чем вернетесь к своей яваночке, или японочке, или кто там у вас есть.

— Никого у меня нет.

— Ха-ха-ха, — произнесла Имогена. — Так надолго?

— Ну, месяц я был в поездке, месяц — дома, потом месяц на Цейлоне, а потом обратно по морю. Еще месяц. Почему вы спрашиваете?

— Как вы смотрите на то, чтобы я стала вашей девушкой?

— Скажите это еще раз, я не совсем…

— Все вы слышали, — сказала она спокойно и решительно. — Я буду вашей подругой, пока вы в Лондоне. На ставку. Скажем, двести фунтов авансом. По-моему, это прекрасно.

— Но, бога ради, вы же только что сбежали с чужим мужем. И каким, черт побери, боком Уинтерботтом вписался во все это?

— Секс, — сказала Имогена, — вы слишком большой кипеж устраиваете вокруг секса. Думаете, что секс — это и есть любовь.

— Конечно я так не думаю и никогда не думал.

— Если я — ваша девушка, то это не означает, что я люблю вас или бедняжечку Билли, я просто предоставляю вам секс, но, — уточнила она, — не чересчур много. — И я могу сопровождать вас куда угодно. Вам понравится.

— Нет, — сказал я, — благодарю покорно. Я очень польщен и все такое, но нет.

Имогена невозмутимо принялась прихорашиваться перед зеркальцем.

— Вкусный был цыпленок, — сказала она. И прибавила: — Ладно, я не предлагаю дважды. Сейчас или никогда. Но если я пущусь во все тяжкие, то это будет ваша вина.

— Я не принимаю никаких обвинений, ни в чем. Вам следовало бы как-нибудь тихим вечерком сесть и как следует разобраться в собственных нравственных устоях, — сказал я, — а меня увольте.

— Хорошо, — сказала она, — но вы могли бы на худой конец дать нам денег, чтобы бедолаге Билли было с чего начать.

Имогена округлила рот буквой «о» и закрасила букву помадой. Я вздохнул. Она завершила манипуляции, благодушно чмокнула губами перед зеркальцем, и звонко его защелкнула. Затем она повернулась ко мне, изображая пристальное внимание. Официант принес счет.

— Я дам вам пятьдесят фунтов.

— Сто.

— Семьдесят пять, — сказал я.

Я вытащил чековую книжку в чудесном тисненом золотом кожаном чехле. И извлек свою массивную авторучку делового человека. Официант подошел и сказал:

— Извините, сэр. Оплата только наличными, сэр, если вы не возражаете.

— Эй, ты, — сказала ему Имогена, — не суй свой сраный длинный нос, куда не следует. Этот чек не тебе, а мне.

— Простите, несомненно, — сказал официант и прибавил со значением, — мадам.

Он отошел в раздражении. Имогена испустила вздох полностью удовлетворенной женщины, складывая чек и пряча его в сумку. Потом вернулся Уинтерботтом, вид у него был осунувшийся.

— Я надеюсь, ты не зря так долго ходил?

— Там на двери щеколда. Я не мог выйти, пока кто-то не пришел и не открыл дверь снаружи.

— О, — засмеялась Имогена, — бедный Билли.

Казалось, что он как никогда соответствует этому эпитету.

Глава 8

А на следующий день я пыхтел вместе с поездом на Мидлендс, и, сидя напротив одного из тех неизбежных духовных пастырей, читающих «Таймс» (который оставляет за собой место напротив пассажира в любом пустом купе первого класса и который, как все мы знаем, вполне возможно, и есть сам Бог), наблюдал печальную, убогую историйку, раскручивающуюся на телеграфных проводах. Больше мне нечем было занять мысли после тряского ланча, поскольку я устыдился читать купленные мною низкопробные журнальчики в присутствии духовного лица, читающего «Таймс».

Накануне я отверг Уинтерботтома и Имогену, или был отвергнут ими после золотистого цыпленка и блинчиков — сытые, хмельные от пива и портера, они по всем признакам (поглаживание ножки под столом, многозначительные рукопожатия, бесстыжие взгляды, губы в бессмысленной улыбке) желали теперь только одного — вместе отправиться в койку. Я же, кормилец, меценат, раздающий чеки, удалился как мрачный Пандар, протянув Имогене пару фунтов на первый случай, прежде чем утром откроются банки. Они ничего больше не рассказали об истории своей любви, кроме того, что плавало на поверхности, но я и сам все видел предельно ясно. Элис втянула Уинтерботтома в игру без всякого труда, сразу почуяв в Имогене свойства, пред которыми он не устоит, поскольку прежде она сама сразила его теми же свойствами. Но ей следовало учитывать, что Уинтерботтом предпочитал сонаты секстетам и что в любом случае, секстет — слишком большой ансамбль для исполнения этой беспечной музычки выходных. Так что вскоре сонату стали играть в одной комнате, а квартет — в другой. А потом в один прекрасный день исполнители сонаты решили, что играют вполне прилично, чтобы считаться профессионалами, сложили ноты и один переносной инструмент в футляр и отправились в большой мир. Так и должно было случиться.

Поезд протащился через предполуденное время к подлинному полудню закрытых пабов и станционных баров. Священник напротив, огромный мужчина лет шестидесяти, вдруг довольно громко засмеялся чему-то в «Таймс», чему-то настолько хорошему, что читать дальше в этих сующих во все свой длинный нос колонках явно было бы уже скучно, так что он отложил зашуршавшую, словно юбка, газету на сидение рядом. Я слабо ему улыбнулся, ерзая на припрятанных журналах. Он чуть кивнул и, до того читавший невооруженным глазом, надел очки и зевнул, уставившись на пейзаж за окном. Три внезапно возникших «о», подобных трем сферам на вывеске ломбарда — очки и открытый рот, — напомнили мне о Селвине, и я заговорил. Я спросил его:

— А каков, сэр, ваш взгляд на мораль в современном мире?

Вроде бы это честная постановка профессионального вопроса. Служитель божий сначала взглянул подозрительно, потом — снисходительно и сказал, обращаясь к полу и кончику моей сигареты.

— Мой взгляд на мораль — это ортодоксальный христианский взгляд. Вы говорите: «в мире». Но ведь нет морали вне мира? И добавляете: «современный». Но разве добро и зло меняются со временем?

В голосе его звучали пугающе-изысканные нотки, характерные для жителей юго-западных графств.

— Бессмысленный вопрос, — продолжал он, откашлялся с глубоким довольством, улыбнувшись проплывающим мимо серым акрам, словно те были его собственностью, и повернулся ко мне с дополнением: — если мне позволено это сказать.

— Конечно, конечно, — сказал я. — В конце концов это же ваша работа — порицать и назидать.

И сразу безо всякого стыда я обрел способность извлечь из-под задницы один из моих недостойных журналов, купленных в киоске. На обложке красовалась девушка в чулочках на поясе и черном нижнем белье, она стояла на коленях, глупо улыбаясь небесам и предлагая им же груди, жертву приемлемую. Я начал читать статью о выкидных ножах. Служитель божий кашлянул, наклонился ко мне и сказал:

— Касательно морали. Вы наверное ожидали, — в терпеливом доброжелательном внимании я поднял глаза от выкидных ножей, — ожидали, что я скажу, что наше время аморально как никогда, потому что, конечно, людей в мире стало больше, чем когда-либо. Но я так не скажу. Конечно, зла совершается больше, но зло — понятие не арифметическое, в конце концов. Это явление духовное и не подлежит измерениям.

— Значит, — откликнулся я, — зла сейчас не больше, чем когда Каин и Авель были молодыми здоровяками?

— Нет. Ну, в известном смысле — нет. Просто это должно быть осознанно. Должно обрасти плотью. Со временем.

— Должно, почему должно?

— Мой дорогой сэр… — Он наклонился еще ближе.

Скоро мы оказались средь жаркого теологического диспута, в котором он цитировал мне Аквината, и Августина, и Оригена, а в придачу Пьера Абеляра и Юлиану Норвичскую, и «Облако неведения»[55]. Он разбирался во всем этом, ей-богу, но и это не помогло втиснуть Уинтерботтома и Имогену в моральный пейзаж. Я отчетливо видел, по мере того как поезд притормаживал на моей станции, что если они и грешили, то только против постоянства. Почему тогда я должен чувствовать себя таким праведно оскорбленным? Священник, ехавший дальше к северу, просто попрощался вежливым «Доброго вам дня», снова погружаясь в шуршащую, как юбка, «Таймс», пока я выходил со своими сумками и журналами. Когда поезд тронулся, я уже знал, что священник этот исчезнет в небесном эфире — медленно, но верно, провалившись в какую-то временную или пространственную дыру, чтобы потом снова оказаться лицом к лицу с каким-нибудь пассажиром в прежде совершенно пустом купе первого класса.

Оригинальный текст книги читать онлайн бесплатно в онлайн-библиотеке Knigger.com