Windows. Окна Большого города - Страница 1

Серия «Городская проза»

© Белкина М. текст, 2026

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2026

В окне седьмого этажа висели гардины с черными и белыми масками. Белые маски смеялись, у черных уголки губ были опущены. Они злились, грустили или плакали? Все зависело от контекста. Лица деформировались в складках, перетекали друг в друга. Исчезали.

В комнате были двое. Мужчина сидел за столом у окна, прилипнув взглядом к черному стеклу. Женщина – на краешке кровати, уронив руки на колени.

– Я не любила ее. Да и за что мне ее любить? Но такая трагедия… Она никогда больше не будет прежней.

Она помолчала.

– Ты навестишь ее?

– А ты хотела бы этого?

– Нет, но… я думаю, ты должен. – Женщина смотрела в его напряженную спину. – Слышишь? Она ждет тебя.

– Я не могу видеть ее такой.

Он вздрогнул.

– Мне показалось, что за окном сидит белая птица. Как чайка, только больше. Мне показалось, ее тень легла на подоконник.

Женщина подбежала к окну.

– Где? Ничего не вижу… Плохая примета… На сердце неспокойно. Как бы это проклятие не пало через нее и на наш дом.

– Проклятие – всего лишь тень. А тени сокращаются, стоит взойти солнцу.

Белая птица слетела с подоконника и взмыла в черное беззвездное небо. Она покружила над двумя домами, которые стояли друг против друга, образуя колодец двора, и скрылась в полной темноте.

Я лежал, не в силах подняться, лицом на голых камнях. Щеке было больно и жарко. Закашлявшись, я попытался встать на четвереньки, но снова рухнул. Одежда – треники и майка «Рик и Морти», моя любимая, – намокла и прилипала к телу. Ветер, который почему-то пах не морем, а серой, делал жару невыносимой. В мареве над раскаленными камнями поплыла женская фигура. Белый платок, пестрая кофта и длинная юбка – деревенская бабушка, на плече которой сидела большая птица. Бабушка показалась смутно знакомой. Я попытался вспомнить, и фигура вдруг покачнулась и растворилась в жарком воздухе, как голограмма. Я снова лег щекой на камни. Бурые волны лизали берег. Почему они такого цвета? Из-за заката?

Вдоль моря тянулись линии проводов. На фоне грозного неба, закрытого пеленой желтых облаков, чернел силуэт корабля, похожего на авианосец. Корабль был оборудован восьмиугольной железной башней, к которой причалил дирижабль. Его пузатое длинное тело, похожее на гигантскую рыбу с маленькими плавниками, соприкасалось носом с вершиной башни. На боку дирижабля была надпись, разобрать которую я не смог. По трапам корабля текли два темных людских потока, которые на берегу сливались в единую колонну. Колонну охраняли военные. В кожаных плащах, высоких армейских ботинках, в касках, они были вооружены автоматами. И почему-то с шорами на глазах, как у лошади. Как они ориентировались в пространстве?

Прямо перед своим носом я увидел ботинок на высокой подошве и услышал лающий голос сверху. Слов не разобрал: этого языка я не знал. Взгляд упал на дуло автомата. Я инстинктивно начал подниматься и вдруг осознал, что, если бы полежал еще немного, просто сварился бы заживо. Военный принюхался и стал кричать на меня. Я подумал, что должен назвать свое имя и статью, хотя и не мог припомнить, что вообще это такое. Свое имя я не помнил тоже. Голова гудела, тошнило, как будто накануне я сильно перебрал. Мне казалось, это из-за запаха серы, разлитого в воздухе. Ноги были ватными, но главное не это. Душу мою переполняла такая безысходность, такое ощущение тупика и отсутствия света в конце тоннеля, что я заплакал.

Дулом автомата военный подтолкнул меня, и я занял место в общей колонне. Я машинально стал перебирать ногами, поймав общий ритм, и совершенно четко осознал: выжить тут можно только так. Идти вперед вместе с колонной. По щекам, смешиваясь с по́том, текли слезы.

– Твоя одежда прилипает к телу не потому, что тебе жарко, – сказал кто-то возле моего уха. – А потому, что ты считаешь, что тебе жарко. А жарко тебе быть не может. Ты умер, парень. Как только поймешь это, станет легче.

Я повернул голову и сразу ему поверил. Это был парень с миндалевидными глазами и прической из барбершопа. Обычный парень, но серого цвета, мутный, с нечеткими контурами, как тень. Я посмотрел на свои руки – они были такими же, мутными, теневыми, и даже еще более темными, чем у моего собрата по несчастью.

– Умер… – тупо повторил я.

– Что ж ты делал в дирижабле? Тоже мне лодка Харона, – рассмеялся он. – Был в отключке? У меня возникло нехорошее предчувствие, еще когда они сложили нас в вонючем киле друг на друга, как рабов. И место, в которое нас привезли, судя по всему, райскими кущами не назовешь. Это…

– Нет! – закричал я, зажав уши руками. – Не говори…

Я понял, что не выдержу, если он назовет это слово.

– Слово из двух букв? – усмехнулся мой сосед по колонне. – Но, если нельзя называть вещи своими именами, мы точно в… Ладно. Мы в тюрьме.

Парень поднял ногу, на которой болталось железное кольцо с номером, закрепленное ржавым болтом. На моей щиколотке было такое же.

Я попытался вспомнить. Потертый диван, бутылка, которую я прятал под одеялом между ног. Почему? От кого? Затылок заломило, не могу вспомнить. В памяти всплыли крупные серьги с изумрудами…

Я посмотрел в озабоченное лицо своего соседа по колонне и сказал:

– Я должен вернуться.

Я отделился от колонны и рванул назад, к берегу. Бежать было тяжело, словно я был под водой.

– Псих, – крикнул сосед мне вслед.

Я бежал со всех ног и думал, что услышу сзади что-то типа пулеметной очереди, как в фильмах про войну, но, к моему удивлению, было тихо. Сердце выпрыгивало из груди, в боку кололо. Я подумал: «А ведь так не может быть с мертвым человеком», – и стало легче.

У пристани была натянута колючая проволока высотой метров в пять, которую я до этого ошибочно принял за линии электропроводов. Тянулась она вдоль всего берега. За проволокой плескалось море. Я подошел к ней вплотную, задрал голову и заплакал. Вспышка. Глазам стало больно от резкого света, сквозь пелену слез я увидел огромную Белую птицу невероятной красоты. Она была самым ярким источником света в этом месте. Птица зацепилась когтем за проволоку с обратной стороны. Она билась, пытаясь вырваться на волю, словно огонь полыхал над колючей проволокой.

Я встал на цыпочки, подсунул руки под проволоку, пытаясь отцепить ее коготь. Глаза обожгло солнцем. Я почувствовал жар в ладонях, меня тряхнуло волной неистовой боли, и я лишился чувств.

Очнулся я от ударов резиновой дубинкой, проклятия лающей непонятной речи сыпались на мою голову. Я попытался встать, колени дрожали. Дуло автомата подталкивало меня к общей колонне теней, тянущейся от берега. Удар дубинки пришелся по скуле – искры посыпались из глаз, я взвыл от резкой боли, но обернулся к пристани. Белой птицы на колючей проволоке не было. Я посмотрел на свои руки: ладони были черного цвета, выжжены, как угли в костре. В правой руке сияло перо. Я быстро сунул его за пазуху и присоединился к колонне.

Я не помнил, кто я и откуда, но совершенно точно мог сказать, что никогда прежде не видел такой длинной колонны. Она тянулась вдоль берега до самого горизонта. Небо озаряли вспышки, похожие на падающие звезды, только ярче, – сверкнет и исчезнет. Вокруг была пустыня. Ни цветка, ни травинки. Серые камни, казавшиеся черными из-за желтизны неба. Поверхность кое-где испещрена кратерами разного размера, как на другой планете. У самого горизонта тянулись горы, некоторые из них были потухшими вулканами. Выделялась одна. Из-за тумана было плохо видно, но казалось, что она поросла деревьями, которые колышутся на ветру. На вершине горели огни. Вдоль склона промелькнул и скрылся в тоннеле крошечный поезд с прицепленными вагонами и светящимися в темноте окошками – или мне это только показалось из-за запаха серы, разлитого в воздухе, и изнуряющей жары? Впрочем, сосед оказался прав: чем больше я осознавал свое теневое состояние, тем комфортнее себя чувствовал, если, конечно, так можно сказать. Пот не бежал рекой, скула, по которой съездил долбаный фашист почти не болела. Я огляделся по сторонам. Народ в колонне выглядел странно: все одеты в то, в чем застала та самая, с косой. Пожилой мужчина, закутанный в простыню. Мадам почти голая, в одних трусах (почему-то в мужских). Так что, на ее фоне мои треники с вытянутыми коленками смотрелись еще вполне себе.