Введение в современное православное богословие - Страница 12

Синайский образ был написан за много веков до споров, которые потрясали Православную Церковь Византии в XIV в.; новгородская икона моложе синайской почти на тысячу лет, и она уже отражает их влияние. Я имею в виду исихастские споры, разгоревшиеся в связи с истолкованием природы света Преображения Господня на горе Фавор. Афонские монахи усматривали смысл своей молитвы в ви́дении Фаворского света. Он становился им доступен в покое (исихии) созерцательной молитвы, состоявшей у них в постоянном призывании имени Иисуса. Тот свет, который они видели в мистическом светозрении, был, по их мнению, светом нетварным, истекавшим из самого Бога[104]. Происходивший из Калабрии греческий монах Варлаам[105] отвергал взгляды исихастов и в противоположность им утверждал абсолютную трансцендентность Бога. Фаворский свет, по его мнению, – это тварный свет; иначе он был бы самим Богом, и в таком случае его видеть было бы нельзя.

Против Варлаама выступил св. Григорий Палама (1296—1358), в дальнейшем архиепископ Солунский. Продолжая линию православного богословия, восходившую от великих каппадокийцев, особенно от Василия Великого (329—379), через Дионисия Ареопагита[106] к Симеону Новому Богослову (ок. 949—1022), св. Григорий стремился отстоять истинность ви́дения Фаворского света в исихастской молитвенной практике. Он высказал два парадоксальных суждения. Первое: Бог – совсем-иной, трансцендентный, абсолютно непостижимый, и пред Ним даже серафимы покрывают свои лица, ибо и они не постигают Его во всей глубине. О подобной непостижимой сущности Божией говорит апостол Иоанн: «Бога никто никогда не видел» (1 Ин 4:12). Второе суждение таково: как раз Сей абсолютно трансцендентный, совсем-иной, непознаваемый Бог позволяет Себя познавать. Поэтому тот же самый апостол Иоанн мог сказать: «Увидим Его, как Он есть» (1 Ин 3:2)[107]. Бог реально позволяет причаститься к Своей жизни и при этом дарует не просто нечто от Себя, а Себя Самого. Поскольку Бог присутствует в Своихдействованиях, «Его и можно познать в них, причем целиком (δλος), а не отчасти, как если бы кое-что от Него оставалось сокрытым (άμερώς)»[108].

Восприняв учение великих каппадокийцев, Василия Великого, Григория Назианзина и Григория Нисского, опираясь также на Симеона Нового Богослова, Григорий Палама проводит различие между непознаваемой сущностью (природой), ουσία, Божией и исходящими от Него энергиями, ένεργείαι, которые следует строго отличать от Божественной ουσία. Чтобы пояснить, что энергии принадлежат Богу и не находятся в сфере творения, св. Григорий Палама временами пользуется не очень удачным выражением «Божество» (θεότης)[109]. Тем не менее энергии нельзя представлять себе отдельно от Божественной сущности, «как если бы они были самостоятельны»[110]. Подлинное различие в Боге между сущностью и энергиями Григорий Палама сравнивает с солнцем и его лучами. Солнце и лучи различны, но они неотделимы друг от друга. Лучи исходят из солнца, но они не суть нечто добавочное к нему.

Учение св. Григория Паламы, в котором проводится различие между сущностью и энергиями в Боге, входит в противоречие с признаваемой самим св. Григорием аксиомой простоты Божией[111]. Бог прост в том смысле, что Он не состоит из частей, как например человек, состоящий из души и тела. При изложении своего опытного знания у Григория Паламы возникли затруднения, вытекающие из представлений о простоте Божией. Св. Григорий стремился выразить именно опытное, а не спекулятивное знание, и это видно из того, что (в отличие от его оппонента Варлаама, у которого доминирует интеллектуальный аспект) «только при сосредоточенности на догматической защите исихастского богови́дения» его богословская концепция приобрела «ту меру рассудочной логичности и методической последовательности», которой, по словам Герхарда Подскальского, «ему недоставало в более ранних трудах»[112].

Для того понимания православного богословия, которое излагается в настоящей книге, весьма существенно, что как для апофатического богословия, так и для учения о постижимости и познаваемости Бога в особом представлении св. Григория Паламы отправная точка – это опыт[113], опыт абсолютной трансцендентности Божией, опыт, согласно которому с возрастанием Богопознания возрастает также и познание абсолютной непознаваемости Божией[114], и одновременно опыт постижения, что все же имеется реальное, способное к росту Богопознание.

Так расценивал Григорий Палама опыт всех мистиков: именно тогда, когда Бог является человеку, когда Он реально открывает Себя, – тогда-то Он и не постигается, а остается неисследимым. Богообщение – это всегда опыт Его отчуждения, неисследимости и неприступности. Различение между сущностью и энергиями Бога «позволяет говорить о том, что Бог сообщается с человеком, но при этом Его сущность не растворяется в мире, пусть даже исключительно в среде верных»[115].

Богопознание для св. Григория Паламы и для порожденного им богословия – это опыт благодаря общению. Общение с Богом состоит для св. Григория в том, что «Бог вселяется в человека», а такой процесс в православной традиции называется обожением. «Через обожение человека, через единение со Христом христианин оказывается в состоянии увидеть трансцендентность Божию, ибо он так соединен с Богом, что в нем виден Бог»[116]. Эта фраза означает, что Бог, живущий в человеке, с которым Он вошел в общение, видит «Самого Себя в Фаворском свете, Свои собственные энергии, а человек также участвует в этом ви́дении полностью. Все есть действия Бога на человека и в человеке. При этом подчеркивается значение Таинств Крещения и Евхаристии, которые Григорий Палама, совершенно в духе апостола Павла, понимает как средства для соединения со Христом»[117].

Здесь становится ясно, что учение о богопознании св. Григория Паламы одновременно является учением о благодати. Для Варлаама Калабрийского все, что не есть Бог в Его сущности, – все есть творение. Поэтому и благодать для него – это gratia creata («тварная благодать»). А для св. Григория Паламы благодать не есть ни сам Бог в Его сущности, ни творение, а именно ενέργεια Божия, идентичная Его свету, – она Божественна, но существом Бога не является. Эта благодать делает возможной причастность к Богу, хотя Бог от этого не поступает во власть человека.

Учение св. Григория Паламы было принято на соборах 1341 и 1351 гг., состоявшихся в Константинополе. На соборе 1368 г. Григорий Палама был причислен клику святых. Правда, константинопольские соборы XIV в. не имели статуса Вселенских соборов, тем не менее в Православии их значение обычно оценивается чрезвычайно высоко. С другой стороны, сербский богослов Димитрие Димитриевич (Димитрще Димитрщевий)[118] в восьмидесятых годах XX в. подчеркнул, что эти соборы – всего лишь поместные, и выступил против признания паламизма учением, обязательным для Православия. Подобные голоса, однако, следует считать частными суждениями – они не отражают мнения, господствующего в Православной Церкви.

Сказанное справедливо по отношению к современному православному богословию. А школьное богословие прежних лет, напротив, хотя и принимало высказывания Дионисия Ареопагита относительно непознаваемой сущности Бога, все же не подверглось влиянию апофатического богословия Ареопагита, тем более в той форме, которую ему придал св. Григорий Палама. Так, митрополит Макарий (Булгаков) писал об этом следующее: «Все учение свое о Боге в символе веры православная Церковь начинает словом “верую”, и первый догмат, какой она хочет внушить нам, состоит в следующем: “Бог непостижим для человеческого разума; люди могут познавать Его лишь отчасти – столько, сколько Он Сам благоволил открыть Себя для их веры и благочестия”»[119]. В примечании к этому приведена выписка из «Исповедания православной веры» митрополита Петра Могилы: «Что есть Бог в существе, того не может знать ни одна тварь не только видимая, но и невидимая, т. е. ни самые ангелы; поелику совершенно нет никакого сравнения между Творцом и тварью»[120]. Краткий фрагмент о богопознании митрополит Макарий заключает выпиской из Изложения православной веры св. Иоанна Дамаскина: