Введение в конституционное право с разяснением сложных вопросов - Страница 27
Карл Поппер без обиняков охарактеризовал позитивизм как доктрину, «согласно которой все, что есть, есть благо, поскольку не может быть никаких стандартов, кроме уже существующих. Это доктрина, согласно которой право на стороне силы (might is right)»[149]. Любопытно, что, высказывая данное мнение в разделе, посвященном довольно резкой критике философии Гегеля, Поппер объясняет направленность этой философии следующим обстоятельством: «Когда в 1815 г. реакционная партия вновь стала обретать свою власть в Пруссии, она почувствовала настоятельную потребность в соответствующей идеологии. Чтобы удовлетворить эту потребность, Гегель и был возведен в ранг официального прусского философа»[150]. Поппер приводит также слова другого известнейшего немецкого философа Шопенгауэра, утверждавшего, что Гегель был назначен властями «в качестве дипломированного Великого философа»[151]. Поэтому, резюмировал Поппер, «за видимой гегелевской путаницей стоят скрытые интересы абсолютной монархии Фридриха Вильгельма III»[152].
Характерно, что и антимонархическая сила в России (большевизм) также отвергала идею правового государства. Формально – под предлогом ее «буржуазного» характера. На самом деле за неприятием правового государства стояла все та же идея абсолютной власти, хотя и под лозунгом полновластия народа (в ранних работах Ленина часто встречаются слова: «самодержавие народа»). Не удивительно! Для марксизма ценностью является власть, а вовсе не право, которое в коммунистической теории имеет сугубо вспомогательный, инструментальный смысл, т. е. служит средством управления в руках государства. А раз право – это только средство, значит, оно может быть любым, лишь бы обеспечивало достижение цели.
Марксистское правопонимание – яркий пример юридического позитивизма, причем в крайнем его проявлении, которое получило название «советский легизм»[153]. Характерной его чертой является полное игнорирование всякой ценности личности. Как довольно откровенно писали сами правоведы-марксисты, «государство определяет личности сферу ее свободы в деле проявления ею своей инициативы, но и эту инициативу личность может проявлять, и свою, предоставленную ей государством свободу осуществлять не исключительно в своих личных интересах, но в интересах общих, всего коллектива, или, как неоднократно говорит нам закон: “в целях развития производительных сил”»[154]. Выходит, человек – это муравей, который, конечно, может выбрать, какую именно «соломинку» ему тащить и каким маршрутом, но не вправе критиковать само строительство «муравейника»…
Противоположное понимание права – юснатурализм, или естественно-правовое понимание. Если схематично изложить суть данного учения, можно сказать, что существует своего рода метаправо, т. е. некие императивы, ценность которых не исчезает и не уменьшается в зависимости от того, формализованы они государством (освящены его волей) или нет. Здесь право показывает себя уже не столько как инструмент, сколько как ценность. Только естественное право может называться правом в высоком смысле этого понятия, или высоким правом. Ведь с точки зрения естественного права акты (и нормы в них), которые нарушают некие базовые ценности – человеческое достоинство, равноправие, свободу, справедливость, – не могут считаться правовыми, не являются правом.
Естественное правопонимание, конечно же, проигрывает позитивизму, на стороне которого формальная определенность юридического закона и его защищенность силой государственного принуждения. На одной из конференций выступающий так и заявил: «Если вы говорите, что существуют неправовые законы, то что такое право, если оно не имеет формы закона?»[155]. Что ж, вопрос справедлив. Это, действительно, слабое место юснатурализма. Несравненно легче оценить соответствие юридического акта установленной процедуре, нежели понятиям, которые можно истолковать по-разному. Неудивительно, что отсутствие определенности вызывает критику такого правопонимания. Например, выдающийся российский теоретик права Н.М. Коркунов (1853–1904) считал императивы естественного права сугубо субъективными представлениями и говорил, что сама эта идея появилась потому, что «люди вообще склонны привычное и простое считать необходимым и естественным»[156]. А известный итальянский экономист и социолог Виктор Парето (1848–1923), признавая научными только те положения, определения, выводы, которые можно доказать логико-экспериментальным путем, называл теорию естественного права «примером рассуждений, лишенных строгости» и иронизировал: «Естественное право является именно тем самым правом, которое выглядит наилучшим в глазах тех, кто используют данный термин, но они не могут об этом сказать открыто и прибегают к ухищрениям, добавляя некоторые рассуждения»[157].
Думается, однако, что подобный жесткий рационалистический подход[158] не очень пригоден для социальной сферы, где далеко не все может быть объяснено логико-экспериментальными средствами. Многие понятия в этой сфере, давно превратившиеся в аксиомы, имеют конвенциональный характер, т. е. существуют благодаря общему признанию[159].
Однако конвенциональность вовсе не означает искусственного (придуманного) характера таких ценностей. Иное дело, что, в зависимости от собственной мировоззренческой позиции, одни считают, что естественное право создал Бог, другие, как, например, Гуго Гроций (1583–1645), – что оно есть «продукт мирных и общежительных склонностей человеческой природы, это истечение ее добрых чувств и стремлений»[160].
Однако, несмотря на недостатки теории юснатурализма, отказ от понимания права вне его ценностного содержания неизбежно приводит к оправданию практики государственного произвола, к размыванию того главного различия «между государством и разбойничьей шайкой», о котором говорил Блаженный Августин (354–430):
«Итак, при отсутствии справедливости (латинское слово «justitia» иногда переводят как «правосудие». Но это лишь подтверждает, что правосудие в онтологическом смысле тождественно справедливости. – М. К.), что такое государства, как не большие разбойничьи шайки; так как и сами разбойничьи шайки есть не что иное, как государства в миниатюре. И они также представляют собою общества людей, управляются властью начальника, связаны обоюдным соглашением и делят добычу по добровольно установленному закону. Когда подобная шайка потерянных людей возрастает до таких размеров, что захватывает области, основывает оседлые жилища, овладевает городами, подчиняет своей власти народы, тогда она открыто принимает название государства, которое уже вполне присваивает ей не подавленная жадность, а приобретенная безнаказанность. Прекрасно и верно ответил Александру Великому один пойманный пират. Когда царь спросил его, какое право имеет он грабить на море, тот дерзко отвечал: “Такое же, какое и ты: но поскольку я делаю это на небольшом судне, меня называют разбойником; ты же располагаешь огромным флотом, и потому тебя величают императором”»[161].