«Вратарь, не суйся за штрафную!» Футбол в культуре и истории Восточной Европы - Страница 24

Скуиньш сравнительно поздно воспользовался шансами, вытекающими из его немецко-латвийского происхождения. Тем не менее именно это дало ему возможность в 1941 году перебраться из Риги непосредственно в Берлин[181]. Позже, в ГДР, где он руководил институтом при Немецкой строительной академии, он оказал влияние – пусть в неравной степени – на внешний облик двух известных зданий. В течение двух лет с 1949 года он возглавлял архитектурный отдел проектной мастерской нового здания советского посольства в Восточном Берлине, а в 1953/54 году состоял главным архитектором в мастерской по проектированию здания оперы в Лейпциге[182]. Достойно упоминания и то, что в 1945–1948 годах Скуиньш занимал пост архитектора при магистрате Большого Берлина, ибо именно в этом качестве ему, возможно, иной раз случалось поглядывать на олимпийский комплекс 1936 года, вспоминая при этом свой проект площади Победы в Риге. Соответствующие ассоциации могут возникнуть и у нас, поскольку оба проекта вполне соразмерны по размаху. По крайней мере, ясно, что в этом случае в Латвии замахнулись на градостроительный проект фактически масштаба «большой диктатуры»; провал же замысла объясняется тем, что в Риге 1930-х годов не предполагалось никаких крупных спортивных мероприятий международного уровня с фиксированными сроками проведения – таких, как Олимпийские игры, например, для которых Берлин был просто вынужден подготовиться.

Массовым мероприятием, для которого площадь Победы даже в недостроенном состоянии была признана удовлетворительной, стал вошедший в анналы латвийской истории певческий фестиваль 1938 года. Ему было суждено остаться самым крупным мероприятием в Риге, проведенным здесь, на левом берегу Западной Двины, хотя даже в 1940 году та многофункциональная площадь, какой желал видеть ее Ульманис, все еще не сформировалась здесь настолько необратимо, чтобы могла показаться советской власти, даже с учетом политико-идеологических корректив, стóящим завершения проектом[183]. Половинку названия сохранила, впрочем, и при советской власти, и после нее бóльшая часть этой территории: с послевоенных лет в топографию Риги она вошла не как площадь, а снова как парк[184]. Архитектурный акцент местности с тех пор представляет один-единственный, сооруженный в 1985 году и неоднозначно воспринятый в постсоветской Латвии памятник.

Несмотря на провал проекта площади Победы времени Ульманиса, в нем бесспорно нашла выражение некая до сих пор неизвестная форма прославления спорта. Вместе с тем остается неразрешенным вопрос, в какой мере в то время, когда над этим проектом велась работа, переоценка коснулась конкретно футбола, о чем свидетельствует учрежденный президентом Ульманисом кубок. В 1937-м и в два последующих года ведущие футбольные команды страны были приглашены, помимо ежегодной борьбы за титул чемпиона, сразиться между собой также и за кубок, что было гораздо престижнее любого прежнего регулярного соревнования, не считая чемпионата страны. Дважды, в 1937 и 1939 годах, кубок завоевывал восьмикратный чемпион Латвии клуб «Ригас футбола клубс», тогда как в 1938 году он достался клубу, которому в титуле чемпиона регулярно отказывали. Название этого клуба было, между тем, иным, чем при его создании в 1927 году; ибо после того, как в течение более чем десяти лет он производил фурор как «Рига вандерер» (SV Riga Vanderer), внезапно обнаружилось, что по вступлении в силу одного из принятых режимом Улманиса законов о леттизации имен в стране название его, как и имена тысяч частных лиц, подлежит адаптации к латышской языковой среде. Так старое название клуба уступило новому, «Ригас вилки» (Rīgas Vilki, «Рижские волки»), образованному вполне во вкусе Ульманиса. В очередной раз политический акт, который, казалось, должен был бы затрагивать в большей степени иные сферы жизни, нежданно быстро возымел характерные последствия и в области спорта.

Еще более нежелательным, чем непривычно звучащие названия клубов, режиму, возглавившему Латвию в 1934 году и столь упорно озабоченному единством народа, должно было представляться выяснение отношений между приверженцами разных клубов – побочное явление футбола, о котором тогда слишком охотно умалчивали и о котором в результате осталось не слишком много упоминаний. Известно все же, что ни одного клуба оно не коснулось так сильно, как СК «Рига вандерер», или ФК «Ригас вилки». Если, как в тогдашней Риге, многие лучшие футбольные команды собирают своих почитателей на ограниченном пространстве, случаи проявления силы априори предсказуемы; в нашем же конкретном случае причина их была в том, что клуб «Рига вандерер» в 1927 году непосредственно после своего основания и вопреки прежним заверениям успешно переманил ряд игроков из «Ригас футбола клубс». Разногласия вспыхивали, среди прочих, из-за кандидатуры игрока национальной сборной Арвида Юргенса (1905–1955) – вратаря того состава сборной, который в 1924 году участвовал в Олимпийских играх в Париже.

В 1936 году Юргенс в очередной раз стал олимпийским победителем, на сей раз благодаря своей страсти к хоккею, которую переживал особенно сильно с 1932 года и которая обеспечила ему возможность принять участие в Зимних играх в Гармиш-Партенкирхене. В дальнейшем свою многосторонность он доказал в баскетболе: в этом виде спорта он входил в состав команды, одержавшей победу на чемпионате страны 1925 года. Тройной талант Юргенса сделал его одним из величайших спортивных идолов в истории Латвии – хотя «историю Латвии» и здесь, впрочем, опять же можно заменить на «историю Риги», поскольку в 1920–1930-х годах ни в одном из указанных видов спорта он не участвовал в соревнованиях, проходивших вне столицы.

Если во времена Ульманиса еще существовали конфликты вроде тех, что затронули Арвида Юргенса, «Рига вандерер» и «Ригас футбола клубс», то в первые же годы советской власти они были улажены благодаря преобразованию ландшафта латвийских клубов. То, что ядро довоенных команд в полном составе вошло в одну из вновь сформированных команд, произошло абсолютно случайно. Ибо объявленное в 1939 году «переселение», о котором говорилось выше в связи с архитектором Скуиньшем, как и бегство в 1944 году, когда многие сочли изгнание меньшим злом ввиду предстоящего возвращения в Прибалтику советской власти, нанесли урон, само собой разумеется, и кругу спортсменов высокого класса. Юргенс, к примеру, умер в канадском Монреале, где основал один из центров латышской эмиграции за океаном.

Для латышей, которые на всем протяжении Второй мировой войны жили на своей родине и время от времени посещали спортивные мероприятия в качестве зрителей, в послевоенные годы вошло в своеобразный обычай чествовать среди членов тогдашних местных команд как «своих», так и тех спортсменов, что впервые прибыли в страну после 1945 года, в рамках организованного в целях советизации Прибалтики массового притока населения из других частей СССР. Так в отдельном виде спорта находили выражение те симпатии латвийских зрителей, что в других видах могли едва ощущаться, не говоря уже об их открытой артикуляции. Демографические процессы, которые изменяли Прибалтику в середине столетия, необходимо учитывать, когда дело касается причин подъема или упадка отдельных видов спорта в период вхождения Латвии в состав Советского Союза.

Если сегодня кто-то пожелает углубиться в историю спорта Латвийской ССР, то смены предпочтений среди разных видов спорта покажутся ему менее удивительными, чем то, как часто в латвийском профессиональном спорте советского периода менялись названия клубов. Общество «Динамо» (Рига), основанное в 1940-м, прежде всего – тяжеловес в 1980-е годы в советском хоккее, в промежуток с 1949 по 1968 год было известно как «Даугава» (Рига); впрочем, даже это название клуб носил с перерывом в конце 1950-х годов. Вместе с тем интересующихся спортивными сооружениями и их историей легко могут ввести в заблуждение совпадение названий многих футбольных стадионов – в том числе двух из тех, которыми после заката Советского Союза располагала Латвия и которые преимущественно считались пригодными для проведения международных встреч. Оба назывались «Даугава», но только один из них находится в пределах досягаемости от соответствующей реки в столичном регионе, в то время как другой расположен в 190 километрах по прямой от берегов Западной Двины, то есть Даугавы, в парке вблизи залива на окраине Лиепаи. Более новый из них, рижский, был завершен строительством в 1958 году, отчего относился к числу самых ранних спортивных строительных объектов большого масштаба в Латвийской ССР и в известной мере символизировал преодоление исполненного лишений восстановительного периода, на протяжении которого советская администрация едва ли рассматривала подобные проекты как дело первостепенной важности. Впрочем, стадион в этом смысле не остался единственным в своем роде символом; к числу реликтов строительной деятельности в спортивных целях тех лет вполне можно отнести, к примеру, и Национальный спортивный манеж (латв. Nacionālā sporta manēža) близ улицы Краста, юго-восточной магистрали в Риге.