Врата Мертвого Дома - Страница 29

Если яд оборотня жив в его венах, Маппо скорее покончит с собой, чем позволит безумию вырваться наружу. Искарал Прыщ потыкал метлой во все углы маленькой кельи, в которой поселили трелля, а затем потянулся к потолку, чтобы сделать то же самое.

– Убей, что кусает, убей, что жалит, – эта священная заповедь Тени, должно быть, первозданная! Убей, что бегает, убей, что ползает. Вас ведь проверили на паразитов, обоих, о да! Никаких незваных гостей. Мы уж приготовили щелочные ванны, но ничего не нашли – ни на одном из вас. Разумеется, мои подозрения по-прежнему сильны.

– Ты давно тут живёшь, верховный жрец?

– Понятия не имею. Это не важно. Важность заключается лишь в свершённых деяниях, достигнутых целях. Время – только подготовка, не более. Должно готовиться столько, сколько требуется. Следует принять, что планирование начинается с рождением. Рождённый прежде всего погружается в тень, окутывается Её святой двойственностью, вкушает Её сладостное млеко. Я живу, чтобы готовиться, трелль, и подготовка уже почти завершена.

– Где Икарий?

– Жизнь, данная за жизнь отнятую, передай ему это. В библиотеке. Монахини оставили всего несколько книг. Фолианты, посвящённые самоуслаждению. Читать лучше в постели, как мне кажется. Все прочие материалы – мои, скудное собрание, чудовищная нищета, я горю от стыда. Есть хочешь?

Маппо встряхнулся. Бормотание верховного жреца обладало гипнотическим эффектом. Каждый вопрос трелля вызвал вычурный монолог, который, казалось, напрочь лишал его воли – сил хватало только на следующий вопрос. В полном соответствии со своими утверждениями Искарал Прыщ делал течение времени бессмысленным.

– Есть? Хочу.

– Слуга готовит еду.

– Он её может принести в библиотеку?

Верховный жрец скривился.

– О, крушенье этикета! Но да, если ты настаиваешь.

Трелль заставил себя подняться.

– А где библиотека?

– Поверни направо, пройди тридцать четыре шага, снова поверни направо, двенадцать шагов, затем через дверь направо, тридцать пять шагов, оттуда в арку направо и ещё одиннадцать шагов, последний раз направо, пятнадцать шагов и входи в дверь справа.

Маппо уставился на Искарала Прыща.

Верховный жрец нервно поёжился.

– Иначе говоря, – хмуро проговорил трелль, – поверни налево и пройди девятнадцать шагов.

– Ну да, – буркнул Искарал.

Маппо направился к двери.

– В таком случае, я пойду коротким маршрутом.

– Воля твоя, – проворчал жрец, склонившись над метлой и внимательно рассматривая помело.

«Крушенье этикета» объяснилось, когда, войдя в библиотеку, Маппо увидел, что она служила ещё и кухней. Икарий сидел за массивным столом, покрытым чёрными пятнами, в нескольких шагах справа от трелля, а слева Слуга склонился над подвешенным над очагом котлом. Голова Слуги оставалась почти невидимой за клубами пара, испарения собирались в капли и летели обратно в варево, которое тот помешивал деревянной ложкой медленными, величавыми движениями.

– От супа я, наверное, откажусь, – сказал ему Маппо.

– Книги эти гниют, – сказал Икарий, откидываясь в кресле и глядя на трелля. – Ты пришёл в себя?

– Похоже на то.

Не сводя глаз с Маппо, Икарий нахмурился.

– От супа?.. А-а-а! – Его лицо прояснилось. – Это не суп. Стирка. Ты найдёшь более питательное угощение на разделочном столе. – Ягг указал на стену за спиной у Слуги, затем снова обратился к рассыпающимся страницам старинной книги. – Это потрясающе, Маппо.

– Учитывая, в каком одиночестве жили тут монашки, – сказал Маппо, подходя к разделочному столу. – Я удивлён, что тебя это поражает.

– Я не о тех книгах, друг мой, а об Искараловых. Здесь собраны труды, само существование которых – позабытые слухи. А о некоторых – вроде этой – я вообще никогда не слышал. «Трактат о планировании ирригационных сооружений в пятом тысячелетии Араркала», четыре автора – ни много ни мало.

Вернувшись к Икарию с оловянной миской, наполненной доверху хлебом и сыром, Маппо заглянул другу через плечо, чтобы рассмотреть подробные рисунки на пергаментных страницах, а затем странную, замысловатую вязь. Трелль хмыкнул. Во рту у него вдруг пересохло, но Маппо сумел выдавить из себя вопрос:

– И что же здесь такого потрясающего?

Икарий откинулся на спинку.

– Такое… легкомыслие, Маппо. Одни только материалы для этого тома стоят не меньше годового заработка ремесленника. Ни один учёный в здравом уме не станет зря тратить столь драгоценные ресурсы – не говоря уж о времени – на такой бессмысленный, банальный текст. И это не единственный пример. Смотри – «Схемы рассеивания семян цветков пурилля на архипелаге Скар». Или вот – «Болезни белорамных моллюсков Лекурской бухты». Более того, я убеждён, что этим трудам тысячи лет. Тысячи!

И написаны они на языке, который ты вряд ли мог бы узнать, не то что прочесть.

Маппо вспомнил, когда последний раз видел подобную вязь – под навесом из шкур, на холме, который отмечал северную границу владений его племени. Он пришёл туда в числе воинов, избранных сопровождать старейшин на встречу, оказавшуюся судьбоносной.

Осенний дождь стучал по шкуре над головой, все сидели на корточках полукругом, лицом к северу и смотрели, как приближаются семь фигур в плащах с капюшонами. Каждый из странников опирался на посох, и когда они вошли под навес и остановились перед старейшинами, Маппо с содроганием заметил, что посохи словно бы извиваются перед глазами, как деревянные змеи или те деревья-паразиты, что обвивают чужие стволы, выдавливая из них жизнь. Затем он понял, что вьющееся безумие было на деле рунической вязью – постоянно изменяющейся на древках, словно невидимые руки выреза́ли на них новые слова с каждым вдохом и выдохом.

Затем один из пришедших отбросил капюшон, и так началась встреча, которая изменила будущий путь Маппо. Его мысли метнулись прочь от этого воспоминания.

Дрожа, трелль сел, расчищая место для тарелки.

– Это всё почему-то важно, Икарий?

– Знаменательно, Маппо. Цивилизация, которая произвела на свет эти книги, верно, была неимоверно богатой. Язык явно связан с современными диалектами Семи Городов, хотя кое в чём более изощрён. И ещё – взгляни на этот символ, здесь, на корешке каждого тома. Изогнутый посох. Я этот знак уже где-то видел, друг мой. В этом я уверен.

– Богатой, говоришь? – Трелль попытался увести разговор от темы, которая, как он знал, может стать бездонной пропастью. – Скорее уж погрязшей в мелочах. Должно быть, потому и обратилась в прах и пыль. Обсуждали семена на ветру, когда варвары ломились в ворота. Праздность принимает различные формы, но она всегда приходит к цивилизациям, которые пережили собственную волю к жизни. Тебе это известно не хуже, чем мне. В данном случае это была праздность, связанная с поиском знаний, безумной гонкой за ответами на все вопросы, без оглядки на ценность этих ответов. Цивилизация так же легко может потонуть в том, что знает, как и в том, чего не знает. Вспомни, – продолжил он, – «Блажь Готоса». Познания стали проклятьем Готоса, он слишком много знал – обо всём. Обо всех изменениях, о всякой возможности. Этого хватило, чтобы отравить любой взгляд, который он бросал на мир. Ничего ему не дало, хуже того, он и об этом тоже знал.

– Тебе точно стало лучше, – с оттенком сухой иронии заметил Икарий. – Твой пессимизм возродился. В любом случае, эти труды подтверждают моё мнение, что многие руины в Рараку и Пан’потсун-одане – свидетельства процветавшей некогда цивилизации. Быть может, даже первой воистину человеческой цивилизации, от которой произошли все остальные.

Не думай об этом, Икарий. Оставь эти мысли.

– И как эти соображения связаны с нами в теперешней ситуации?

Выражение лица Икария слегка поблекло.

– Это моя одержимость временем, разумеется. Писание заменяет память, понимаешь? И сам язык от этого изменяется. Подумай о моих механизмах, которыми я стремлюсь измерить поток часов, дней и лет. Такие измерения по природе своей цикличны, повторяемы. Слова и предложения когда-то обладали таким же ритмом и потому могли быть сохранены в сознании, а затем повторены с совершенной точностью. Возможно, – на миг задумался ягг, – если бы я был неграмотен, не был бы и столь забывчив. – Он вздохнул и с трудом улыбнулся. – К тому же я просто убивал время, Маппо.