Враги. История любви - Страница 1

Оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

Isaak Bashevis Singer

ENEMIES, A LOVE STORY

Copyright © Isaac Bashevis Singer, 1966

All rights reserved

© А. В. Глебовская, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Хотя я и был лишен привилегии пережить гитлеровский холокост, я много лет общался в Нью-Йорке с теми, на чью долю выпало это испытание. Посему спешу сообщить, что роман этот – никакая не история типичного беженца, его жизни и переживаний. В этой книге, как и почти во всех моих художественных произведениях, представлен исключительный случай, где уникальны и персонажи, и ход событий. Ее герои – не только жертвы нацизма, но и жертвы собственных характеров и судеб. Если они и встраиваются в общую картину, то лишь потому, что любое исключение подтверждает правило. Строго говоря, в литературе исключение и есть правило.

Впервые этот роман был опубликован в 1966 году на идише в еврейской ежедневной газете «Вперед».

Герман Бродер перевернулся с боку на бок и открыл один глаз. Все еще не до конца проснувшись, он пытался сообразить, где он – в Америке, в Цевкуве или в немецком лагере. На миг даже показалось, что он прячется на сеновале в Липске. Порой все эти места сливались в его сознании воедино. Он знал, что находится в Бруклине, но слышал крики нацистов. Они тыкали в сено штыками, а он лишь зарывался глубже. Клинок штыка коснулся его головы.

Чтобы полностью проснуться, нужно было совершить над собой усилие. «Довольно!» – сказал Герман самому себе и сел в постели. Стояло позднее утро. Ядвига уже давно оделась. Он увидел собственное отражение в зеркале напротив кровати – осунувшееся лицо, немногочисленные сохранившиеся прядки, когда-то рыжие, теперь желтоватые с проседью. Голубые глаза – взгляд одновременно и проницательный, и мягкий, кустистые брови, узкий нос, впалые щеки, тонкие губы.

Герман всегда просыпался встрепанным и расхристанным, как будто всю ночь с кем-то боролся. В то утро, помимо прочего, он обнаружил на лбу темный синяк. Дотронулся до него. «Что это?» – спросил он себя. Может, след от того приснившегося штыка? Мысль эта вызвала улыбку. Скорее всего, он ударился об угол двери шкафа, когда ходил ночью в уборную.

– Ядвига! – окликнул он сонно.

Ядвига возникла в дверном проеме. Розовощекая полячка с курносым носом и светлыми глазами; льняного цвета волосы собраны сзади в узел и сколоты одной шпилькой. У нее были высокие скулы и полная нижняя губа. В одной руке она держала метлу, в другой леечку. На ней было платье с узором из красных и зеленых квадратов – для этой страны необычным, на ногах поношенные домашние туфли.

После войны Ядвига год провела вместе с Германом в немецком лагере, в Америке прожила уже три года, но сохранила неискушенность и застенчивость польской деревенской девушки. Косметикой не пользовалась. По-английски выучила лишь несколько слов. Герману даже казалось, что на ее теле сохранились запахи Липска – в постели от нее пахло ромашкой. Из кухни тянуло вареной свеклой, молодой картошкой, укропом и чем-то еще – земляным и летним; чем именно, Герман сообразить не мог, но этот аромат воскрешал воспоминания о Липске.

Ядвига посмотрела на него с добродушным упреком и покачала головой.

– Как ты заспался, – сказала она. – Я белье перестирала, по магазинам сходила. Сама позавтракала, но могу позавтракать и еще раз.

Ядвига говорила на деревенском польском. Герман отвечал ей по-польски, а иногда на идише, которого она не понимала; в речь свою он специально вставлял цитаты из Торы на священном языке, а иногда, под настроение, фразы из Талмуда. Она неизменно его слушала.

– Который час, шикса?[1] – спросил он.

– Почти десять.

– Ладно, буду одеваться.

– Чаю выпьешь?

– Нет, не надо.

– Босиком не ходи. Сейчас туфли принесу. Я их начистила.

– Опять начистила? Кто чистит домашние туфли?

– Они ж пересохли.

Герман передернул плечами:

– И чем ты их чистила? Дегтем? Как липской крестьянкой была, так и осталась.

Ядвига подошла к одежному шкафу, вытащила его халат и домашние туфли.

Она была его женой, соседи называли ее миссис Бродер, но с мужем она по-прежнему вела себя так же, как в былые времена в Цевкуве, когда находилась в услужении у его отца реб Шмуэля-Лейба Бродера. Вся семья Германа сгинула в холокосте. Сам он уцелел, потому что Ядвига спрятала его на сеновале в своем родном Липске. О тайнике не знала даже ее собственная мать. В 1945-м, после освобождения, Герман услышал от очевидца, что его жену Тамару расстреляли, а детей у нее забрали и уничтожили. Они с Ядвигой отправились в Германию, в лагерь для перемещенных лиц, а позднее, получив американскую визу, он вступил с ней в гражданский светский брак. Ядвига готова была принять еврейскую веру, но он не считал нужным обременять ее религией, обряды которой и сам давно не соблюдал.

Медленный, полный опасностей путь в Германию, путешествие по морю в Галифакс, поездка на автобусе в Нью-Йорк так ошарашили Ядвигу, что она до сих пор боялась одна ездить в метро. От дома, где жила, она никогда не удалялась дальше чем на несколько кварталов. Да у нее и не было в том нужды. На Мермейд-авеню продавали все необходимое – хлеб, фрукты, зелень, кошерное мясо (свинины Герман не ел); иногда Ядвига приобретала платье или пару обуви.

В те дни, когда Герман оставался дома, они с Ядвигой иногда шли вместе погулять по набережной. Он постоянно ей напоминал, что нет нужды так за него цепляться, никуда он от нее не убежит, – но Ядвига крепко держала его за локоть. Ее оглушали шум и гам, перед глазами все тряслось и вибрировало. Соседи приглашали ее съездить с ними на пляж, но после перехода через океан Ядвига страшно его боялась. От одного вида плещущих волн ее начинало мутить.

Иногда Герман возил Ядвигу в кафетерий на Брайтон-Бич, но она никак не могла привыкнуть к поездам, которые с оглушительным ревом мчались по линии L, к визгу автомобилей, снующих туда-сюда, к толпам людей на улицах. Герман купил ей медальон, в котором лежал клочок бумаги, а на нем были написаны ее имя и адрес на случай, если она потеряется, но и это Ядвигу не утешало: она не верила ни во что письменное.

Перемены в жизни Ядвиги представлялись высшей справедливостью. До того Герман полностью зависел от нее на протяжении трех лет. Она приносила ему на сеновал еду и воду, выносила помои. Если ее сестра Марьяна собиралась слазать за сеном, Ядвига первой карабкалась по лестнице и приказывала Герману зарыться поглубже – в нору, которую он себе там обустроил. Летом, когда заготавливали свежее сено, Ядвига прятала Германа в погребе. Она подвергала опасности мать и сестру: если бы нацисты узнали, что у них в сарае скрывается еврей, расстреляли бы всех трех женщин, а возможно, сожгли бы и всю деревню.

Теперь Ядвига проживала на одном из верхних этажей многоквартирного дома в Бруклине. У нее имелись две роскошные комнаты, прихожая, ванная, кухня с холодильником, газовой плитой, электричество и даже телефон, по которому Герман ей звонил, когда уезжал по делам – продавать книги. Ему случалось оказаться очень далеко, но голос его оставался с ней рядом. Иногда, в хорошем настроении, он пел по телефону ее любимую песенку: