Восточный вопрос (СИ) - Страница 47

Сколько на это уйдет денег из казны — страшно даже представить. Эти башни, сложная оптика, содержание тысяч сигнальщиков… колоссальные траты. Но где взять эти средства? Как заставить саму Империю зарабатывать на свою же безопасность?

Эти мысли одолевали меня все те два дня, что я безвылазно просидел в Киево-Печерской лавре. Я устроил здесь свою временную ставку, бесцеремонно реквизировав просторные монастырские хозяйственные помещения и переоборудовав их под императорские кабинеты. Запах ладана и воска здесь теперь смешался с запахом сургуча, оружейного масла и крепкого табака, а мерное пение монахов тонуло в постоянном грохоте подкованных сапог курьеров и гвардейцев.

За эти двое суток Крикунов проделал титаническую работу. Тайная канцелярия невидимой, но железной метлой прошлась по городу. Глядя на эти стремительные и жесткие зачистки, неожиданно оживился и показал себя с наилучшей стороны губернатор Трубецкой. Старый лис почуял, куда дует ветер, и развил такую бурную деятельность по изоляции неблагонадежных, что снимать его с должности я пока передумал.

У Крикунова и Трубецкого вышло такое вот себе соревнование. Оказалось, что и губернатор не лыком шит и людишек своих для разных дел имел. Так что молодцы. Любо дорого смотреть, когда быстро, жестко, но и без лишнего шума, вольнодумство и сепаратизм лишается своих голов. Ну а безголовые не так страшны, даже если у них кулаки пудовые.

— Вот и выходит, Ваше Императорское Величество, что вскрыли мы этот смердящий гнойник! Пустили вредную кровь, не дожидаясь горячки! — отчитывался передо мной Иван Юрьевич Трубецкой.

Губернатор откровенно сиял. Он вытирал платком взмокший лоб, и в его глазах читалось абсолютное, почти животное счастье человека, только что заглянувшего в бездну и отступившего от края. Он ведь ждал разноса. Ждал неминуемой опалы. И, если быть до конца откровенным, учитывая его изначальную пассивность — Трубецкого вполне могла бы постичь участь сибирского губернатора Гагарина, которого я без жалости вздернул на виселицу. Князь это понимал. И теперь из кожи вон лез, доказывая свою полезность.

А доказывать было что. Изучая принесенные им бухгалтерские книги, я едва сдерживал глухое рычание. Киевская губерния не давала в имперскую казну ровным счетом ничего. Ноль. Абсолютная пустота.

И для меня, аудитора, кризис-менеджера, понимание такого факта было физически болезненным.

Киев.

Июнь 1726 года.

Смоленск — дотационный регион, Киев, считай, что тоже. Я почти уверен, что найдутся и другие губернии, которые почти что и не платят налоги, но при это назвать их убыточными язык не поворачивается. Как Киев.

Я вообще поражался этой укоренившейся, дикой традиции, когда ряд богатейших регионов просто не платил центру ни копейки. Местные элиты прикрывались удобной ширмой: мол, все собранные средства до последней полушки идут на нужды самого Киева, на поддержание гарнизонов, на оборону рубежей и так далее, и тому подобное.

Польша уже и не угрожает Киеву, а эту тему продолжают использовать. Мол, не трогайте нас, вдруг война с Речью Посполитой, а мы тут уставшие. Хотя уже понятно, что вдруг война, и часть вот таких казачьих элит почти сразу переметнется на сторону врага. А часть поспешит это сделать после хотя бы одного русского поражения, даже и самого незначительного.

Боятся они… и я даже частью эти страхи понимаю. Кому это хочется закрепощения, рекрутчины, новые элиты из русских чиновников. Е Понятное дело, что это не по нраву имеющих власть в регионе. Они со своими барышами расставаться не желают. Впрочем, такая ситуация, как мне кажется, вне времен и пространств. Под другим соусом подается этот сепаратизм в ином времени, но мясо-то, как основной ингредиент, то же самое.

Но мне, как аудитору, на все это несколько иначе смотрится. Деньги должны поступать в казну — это кровь империи. И если кто-то эту кровь хочет пустить, то есть не додать пару литров — он неизменно враг. Точка!

Поскольку крепостного права в классическом русском понимании здесь не было, а подушная подать практически не собиралась (или собиралась в таких смехотворных объемах, что не окупала даже бумагу для ведомостей), то выходило, что и налогов с этого благодатного края Империя не имеет.

Но и это было не самым страшным. Даже для меня, человека, которого хлебом не корми, дай только деньги посчитать, заботила… Нет, откровенно бесила сущая юридическая шизофрения: на этой территории де-факто не действовали законы Российской Империи!

Люди здесь, даже в самом Киеве, в восемнадцатом веке, продолжали судиться и жить по нормам Статута Великого княжества Литовского от 1588 года! По законам, если уж откинуть политесы, враждебного нам государства! Суды опирались на польско-литовские сборники или на их бесчисленные, вывернутые наизнанку местные интерпретации. Вот уж где заиграла особыми красками поговорка: закон, как дышло, куда повернешь, туда и вышло.

Я вдруг отчетливо вспомнил из своей прошлой жизни: в той, истории, которую учил в школе, что эта вопиющая преступная халатность и правовой сепаратизм были окончательно упразднены лишь в 1840 году, при Николае I. Только тогда хождение Литовского статута было запрещено.

В моей истории это случится гораздо раньше.

Вот только рубить сплеча здесь нельзя. Ведь речь не только о регионе. О всей России нужно думать. У нас такая, ну или похожая ситуация почти что везде.

Мне нужно как минимум полтора года на то, чтобы без лишней горячки и суеты, вдумчиво и методично провести полную кодификацию. Собрать воедино все действующие разрозненные указы и законы Российской Империи, привести их к единому знаменателю, согласовать с духом нынешнего времени.

Они должны отвечать потребностям не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня, а не слепо копировать заплесневевшее «вчера». Лишь создав четкий, понятный и единый для всей страны Свод Законов, я смогу требовать от каждого чиновника и каждого подданного железного юридического порядка.

К сожалению, процесс кодификации законов — это не тот фронт работ, где я могу просто рявкнуть, стукнуть кулаком по столу и кардинально всё ускорить. Правовая система не терпит суеты.

Да, у меня всё еще был мой личный секретариат — целый штат доверенных лиц. Пусть он и сильно поредел после недавней ротации кадров. Умных, хватких людей катастрофически не хватало, кадровый голод душил все сферы управления, от армии до дипломатии.

Поэтому тех, кто перерастал уровень простых помощников, я безжалостно выдергивал из своей свиты и бросал на самостоятельные государственные посты. Из тех, с кем я начинал эту работу, рядом не осталось почти никого. Тот же Петр Скорняков, показавший феноменальную въедливость, занял должность, которая казалась бы немыслимой для него еще пару лет назад — он стал товарищем (заместителем) министра экономики и финансов.

Теперь со мной работали новые люди. Специально натасканные профессиональные писцы-стенографисты. Эти ребята были на вес золота — они умудрялись писать так же быстро, как я говорил, а порой и быстрее, интуитивно улавливая ход моих мыслей и с лету формируя правильные юридические формулировки. Это было колоссальным подспорьем.

Обычно это выглядело так: я мерял шагами кабинет в Лавре, заложив руки за спину, и диктовал им один-два новых закона или указа. Скрип гусиных перьев по плотной бумаге стоял непрерывный. Шариковую ручку, которая была у меня, у меня же и оставалась. Это пока штучный предмет. Да и пусть вначале перьями наловчатся делать все то, что требуется от моего секретариата, а уже потом получат в подарок чудесный инструмент для письма.

Так что я работал. Делал это, как правило, частью после завтрака и Но это была лишь половина дела. Настоящая работа начиналась ночью.

Я отпускал секретарей, брал свежие, еще пахнущие чернилами листы, пододвигал к себе канделябр и начинал править текст самостоятельно. Я вычитывал каждое слово, вычеркивал лишнее, дополнял суть. А главное — я включал внутренний цинизм и пытался найти пути обхода своего же закона.