Восточный вопрос (СИ) - Страница 45

Однако и через Киев я велел направить определенные военные потоки, чтобы разгрузить восточное направление. Именно здесь, на днепровских верфях, спешно формировалась флотилия — то, что я в своих мыслях уже привык называть «москитным флотом». И именно здесь, в предместьях, сейчас были расквартированы те самые казацкие отряды, которые собирались участвовать в войне на нашей стороне. Оставлять эту вооруженную пороховую бочку без жесткого контроля тяжелой регулярной кавалерии было недопустимо. И теперь старшины на своей шкуре почувствовали: я готов пожертвовать темпом наступления на юге, чтобы раз и навсегда выжечь крамолу в тылу.

Впрочем, пока я сверлил их взглядом, я поймал себя на мысли, что сам рассуждаю так, словно бы малороссийское казачество является неким отдельным, самостоятельным субъектом государственности. Опасное, в корне неправильное по нынешним временам отношение к этим землям. Ну нет и намека на суверенитет. Вопрос только состоит в том, кому украинные земли будут принадлежать.

Да, где-то там, в эмигрантских кругах, уже должна существовать так называемая «Конституция Пилипа Орлика», хотя сам этот бумажный курьез я в глаза не видел. Но мало ли чего можно нафантазировать и зафиксировать на бумаге, сидя в изгнании под турецким каблуком? Тот же Петр Дорошенко, доживавший свой мятежный век в почетной ссылке в Вятке, наверняка тоже мог изрядно набросать на бумагу своих крамольных изречений о былых вольностях.

По факту, я не мог отрицать очевидного: есть такое сословие. Или даже, если угодно, формирующаяся народность — казаки. Со своим бытом, философией, идеологией. Здесь не убавить и не прибавить.

Есть огромные окраинные земли, Дикое Поле, которое эти самые казаки веками и занимали. Они уходили сюда, убегая от любой твердой власти, проявляя буйное вольнодумство, а порой скатываясь в откровенный, кровавый бандитизм. Но таков закон любого фронтира, в любом регионе мира. Дикая граница требует диких людей.

Но сейчас империя шагнула далеко на юг. Границы сдвинулись. Фронтир закрывается. И зачем мне теперь их неуправляемая, разрушительная вольница?

Мое лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Сабельки свои… отдайте-ка моему секретарю, — произнес я нарочито спокойно, даже с легкой, леденящей душу ухмылкой. — Вы покамест задержаны. Это еще не арест, и я не стану прямо сейчас выдвигать вам официальные обвинения. Но любые связи с внешним миром для вас отныне закрыты. Побудете моими гостями.

Старшины резко, синхронно повернули головы друг к другу. До моего приезда Тайная канцелярия исправно докладывала, что эти двое откровенно враждовали, грызлись за влияние и потоки контрабанды. Но сейчас, судя по их побелевшим лицам и сжатым челюстям, я стал для них тем колоссальным внешним давлением, которое в секунду объединило даже самых непримиримых врагов. Рука сухопарого рефлекторно дернулась к эфесу дорогой персидской сабли.

— Уже по одному твоему волчьему взору я сказать могу, как ярко теплится в тебе дух Иуды-Мазепы, — шагнув к нему вплотную и глядя прямо в сузившиеся от ярости глаза, жестко отчеканил я. Я давил именно на того, кто представлял наибольшую угрозу, кто был куда более непримирим, чем его тучный, трясущийся компаньон.

— Не по-людски это, Государь… — прошипел старшина сквозь стиснутые зубы, словно загнанный в угол зверь.

— А с чего ты взял, смерд, что «по-людски» — это так, как хочется тебе? — Я слегка склонил голову набок, с презрением изучая его лицо. — Впрочем, я не собираюсь разводить с тобой пустые разговоры. Ты присягнул мне на верность перед крестом и Евангелием. Но я уже сейчас вижу, что воле моей ты будешь противиться при каждом удобном случае. Так зачем Империи такой верноподданный?

Я еще не успел договорить, а тяжелые двустворчатые двери губернаторского кабинета уже распахнулись, ударившись о стены. Внутрь, чеканя шаг тяжелыми сапогами, входила рота моего личного почетного караула.

Это были лучшие из лучших. Мои цепные псы Империи. Я лично следил, чтобы их отбирали не по принципу благородного родства или толщины кошелька, а по рвению, проявленному в кровавых боях, по идеальным физическим кондициям и острому уму. Эти люди были натасканы на особую боевую работу — охранную и штурмовую. Против этой закованной в кирасы стальной машины не смог бы выстоять не то что десяток заговорщиков, но и целый казачий полк.

Особенно учитывая их арсенал.

Пока старшины в ужасе косились на гвардейцев, те уже взяли их на прицел. В руках моих солдат тускло вороненой сталью блестели новые, смертоносные игрушки, созданные по моим чертежам. Многозарядные пистолеты, выполненные по принципу револьвера — тяжелые, угловатые. Да, стрелку приходилось вручную проворачивать жесткий барабан, чтобы очередной пороховой заряд встал напротив казенника ствола, но это давало колоссальное преимущество в огневом контакте. На плечах гвардейцев висели новые нарезные винтовки, к которым в подсумках лежали убойные конусные пули, пробивающие любые доспехи.

А в коридоре, я знал это наверняка, дежурный расчет уже разворачивал рычажную картечницу. Мой личный шедевр — прообраз пулемета с блоком стволов и готовыми, заранее снаряженными в гигантский барабан пороховыми зарядами. Жаль, конечно, что промышленность пока не потянула унитарные патроны, но даже в таком виде эта машина была способна за минуту превратить толпу бунтовщиков в кровавое крошево.

С такой поддержкой я не боялся за свою жизнь. Даже если прямо сейчас в Киеве начнется заварушка, мне не о чем беспокоиться. Я успел оценить диспозицию: вооруженных казаков в самом городе сейчас не так уж много. Да, у тех, кого я сейчас арестовываю, найдутся сторонники и горячие головы, готовые выхватить сабли. Но их сил попросту не хватит, чтобы те же запорожцы решились вступить в прямое, самоубийственное противостояние с Императором, за спиной которого стоят такие жернова войны.

— Забрать оружие, — не оборачиваясь к гвардейцам, бросил я. — А если дернутся — стрелять на поражение. Осечек барабаны не дают.

Кривил душой. Дают осечки. Но редко. И зависит все от того, кто заряжает барабаны порохом и пулей.

Я смотрел им вслед, и холодный расчет сковывал мои мысли. Я прекрасно понимал, что будет дальше. Иллюзий питать не приходилось. Если я прямо сейчас, железом и кровью, не обезглавлю казацкую старшину — под надуманным, или, будем честны, вполне реальным предлогом государственной измены, — они ударят мне в спину. Стоит нашей армии потерпеть хотя бы одно, даже самое незначительное поражение от турок (которого, дай Бог, не случится, но на войне бывает всякое), как эти «верноподданные» тут же начнут плести интриги.

Они откроют внутренний фронт. Я слишком живо представлял эту картину: как в Киеве, Чернигове, Полтаве и других малороссийских городах в одну темную ночь просто возьмут и вырежут сонные русские гарнизоны. Вспорют животы офицерам, пустят красного петуха по складам.

Подобные проблемы нужно уметь упреждать. Выжигать заразу до того, как она охватит весь организм. В моем прошлом-будущем это называлось вакцинацией. Чтобы спасти человека от смертельной эпидемии, его нужно заразить. Но заразить на своих условиях, контролируемо, ослабленным штаммом болезни. Организм переболеет в легкой форме, выработает иммунитет, и человек будет жить. Сейчас я вводил этой губернии «вакцину» через жесткий, спровоцированный мной же кризис, чтобы не допустить тотальной резни завтра.

— Пошли вон, — процедил я.

Гвардейцы жестко подхватили старшин под белые руки. Тучный покорно поплелся, волоча ноги, а вот сухопарый попытался напоследок взбрыкнуть, дернув плечом. Шедший сзади преображенец не стал миндальничать — с глухим хрустом впечатал окованный медью приклад тяжелой винтовки прямо между лопаток сепаратиста. Старшина охнул, захрипел и, едва не теряя сознание от болевого шока, повис на руках конвоиров. Двери за ними захлопнулись.

— Крикунова ко мне! — не оборачиваясь, бросил я секретарю.

Ефим Крикунов был настоящим бриллиантом в короне моей обновленной Тайной канцелярии. Мой личный, если угодно, политический Комиссар по всей Малороссии.