Восточный вопрос (СИ) - Страница 44

Да и останавливает от бунта казаков, которые ничуть не более преданные России, как и те, век назад, лишь только отсутствие альтернативной России силы рядом. Польша — мягко сказать уже не та. Османская империя? Тут сложнее. Все же вопрос веры. Но и она не близко и уже бита. Так что они будут смотреть, ловить свой момент ослабления России, чтобы сами чего урвать. Не будет Россия слабой!

Карета остановилась. Снаружи раздались зычные команды охраны. Я поправил перевязь, надел треуголку и, толкнув дверцу, шагнул в киевскую пыль. Время дипломатии закончилось.

Едва пыль с моих ботфортов осыпалась на дубовый паркет губернаторского дворца, я приказал запереть двери. Никаких банкетов, никакого отдыха с дороги. Первым делом — военный совет. Или суд, если потребуется. Мне плевать было на политесы, мне нужно было своими глазами увидеть, как именно Трубецкой держит власть. И, глядя на эту сцену, я должен был принять окончательное решение: оставить ли князя на посту наместника Малороссии, или гнать в шею, заменив кем-то с более крепкой хваткой.

Воздух в кабинете губернатора можно было резать ножом. Напротив меня за тяжелым столом сидели трое. Сам Трубецкой, потеющий в расшитом мундире, и двое представителей высшей казацкой старшины.

Я изучал их лица. Первый старшина — сухопарый, с цепким взглядом из-под густых бровей. От него за версту несло амбициями; это был лидер той самой, почти не скрываемой партии, что спала и видела возрождение независимого гетманства. Второй — тучный, холеный, перстни на пальцах стоят как небольшая деревня. Этот из умеренных; прагматик, которому собственная мошна и бесперебойная торговля лесом да волами были куда дороже политических химер. О прямом сепаратизме он не думал, но имперскую власть доил исправно.

Я выдержал долгую паузу, позволив тишине стать невыносимой. Затем медленно повернул голову к губернатору.

— Князь, — произнес я негромко, но так, что в углах звякнул хрусталь. — А скажи-ка мне… Отчего же ты рекрутов в армию не шлешь? Указ мой в пути затерялся, или чернила на нем выцвели?

Я спрашивал словно бы невзначай, расправляя манжеты, но периферийным зрением жадно фиксировал каждое микродвижение в комнате.

Трубецкой побледнел.

— Ваше Императорское Величество… так ведь… — Он судорожно сглотнул, бросив быстрый, затравленный взгляд на старшин. — Полки же казацкие есть… Надлежит им, как по уговору старинному, верой и правдой границу держать…

Жалкое зрелище. Губернатор огромного края смотрел на этих двоих в расшитых жупанах с откровенным заискиванием. Он боялся их больше, чем меня, рассудив, что царь уедет обратно в Петербург, а с этими волками ему здесь жить. Стало окончательно ясно: реальная власть в Киеве не у него.

Я медленно перевел тяжелый взгляд на казаков. Не источая ни капли дружелюбия, я отчеканил:

— Кто ответит из вас, казачье племя? Почему императорские полки недополучают людей, пока ваши хутора ломятся от сытых молодцев?

Старшины переглянулись. В их взглядах мелькнула надменность людей, привыкших, что центр всегда далеко и всегда слаб. Сухопарый сепаратист чуть откинулся на спинку стула, даже не подумав не то что встать, но и просто поклониться.

— А я скажу тебе, царь Московский… — начал он с ленивой хрипотцой, подчеркнуто игнорируя титул императора. — Не в обычае нашем…

Он не договорил. Гнев меня обуял раньше.

Киев

2 июня 1726 года

Наглость. Самая настоящая, неприкрытая наглость и абсолютное пренебрежение моей персоной. Сомневаются стать ли на колени? А это не унижение для современников. Это показатель лояльности, своеобразный ритуал, который определяет внутреннее наполнение людей.

И эти люди наполнены желчью.

Конечно, умом я понимал: это вольные, степные чоловики, они не привыкли, по византийской традиции, с порога плюхаться на колени или вовсе распластываться ниц перед правителем, лобызая паркет. Но ведь политес они прекрасно знали. Не могли не знать. И то, что происходило сейчас, было не проявлением невинной казачьей вольницы, а расчетливым демаршем. Они делали это намеренно, проверяя меня на прочность, хотя прекрасно осознавали, что так вести себя с Императором нельзя.

Под моим тяжелым взглядом казаки замялись, начали неуверенно переглядываться. Тот, что представлял умеренную партию, официально признающую власть России, заметно побледнел. У него, что называется, дрогнули коленки — он дернулся, подался вперед и уже готов был рухнуть на пол, смирив гордыню. А вот второй… представитель так называемой «гетманской» партии, остался стоять как вкопанный, лишь упрямо вздернув подбородок.

«Умеренный» подчинился «непримиримому» не мне! А ведь клялись же. Значит и слова не стоят ни секунду моего времени. Все ложь.

Я медленно перевел взгляд на губернатора Ивана Юрьевича Трубецкого. Тот попытался было отвести глаза, ссутулился, всем своим видом принимая самую стыдливую и виноватую позу, на какую только был способен. Но мой принципиально жесткий взгляд, прожигающий насквозь, требовал прямого ответа. И повисшее в кабинете вязкое, тяжелое молчание стало самым красноречивым ответом на мой невысказанный вопрос: губернатор ситуацию не контролировал.

Не проронив больше ни слова в адрес старшин, я плавно повернулся к стоящему по правую руку секретарю Макарову. Тот мгновенно подобрался, чуть наклонился вперед, словно ожидая, что я стану шептать ему на ухо, но при этом его ладонь незаметно скользнула ближе к эфесу шпаги.

В последнее время Макаров сильно изменился. Он не просто внутренне собрался, но и начал усиленно тренироваться. Теперь в нем чувствовалась опасная пружина, и он выглядел под стать тому же Корнею Чеботарю, которого я не так давно отправил на «преддипломную практику» — прямо в пекло войны.

Макарова на такие свершения отправлять не стану. Да и он ценный для меня. Хороший секретарь. А вот Корней — иное дело. Я желал иметь после себя не просто парадных телохранителей или изнеженных сибаритов, чья единственная заслуга — красивое присутствие рядом с императором. Мне нужны были боевые офицеры. Прославленные, прошедшие огонь, на деле доказавшие свое право стоять за моей спиной. И чтобы ни одна столичная крыса не смела шептать в кулуарах, что они — лишь баловни судьбы. Пусть попробуют «побаловаться» так, как это сделал Корней! Тем более что на днях ко мне прилетели вести (а хорошие вести долетают молниеносно, вестовые не спят сутками, загоняя коней в мыло) — Керчь была взята!

Так что, чувствуя рядом плечо секретаря, я был абсолютно уверен: случись что, вздумай эти два старшины оголить свои сабельки прямо здесь, Макаров сработает как полноценная боевая единица. Чего, увы, нельзя было сказать о Трубецком. Хотя, отдавая должное князю, я знал, что в критический момент он скорее бросится под клинок, подставив грудь или голову ради моей защиты, чем продолжит испытывать это унизительное, парализующее бессилие перед обстоятельствами.

— Остановить выдвижение любых армейских сил из Киева. Усилить прибывающими полками гарнизон города, — чеканя каждый слог, громко приказал я, при этом не сводя ледяного немигающего взгляда с двух казацких старшин. — В срочном порядке отправить курьеров в Харьков. Пусть немедленно перебросят сюда драгун и кирасиров, если те еще не отбыли на фронт.

Воздух в комнате словно заледенел. Они всё поняли. Шутить и заигрывать с теми, кто вольницу любит и мешает приходу имперского порядка, я не стану. Если бить, то первым, предупреждая удары, тем более в спину. Это как правила диверсантов, которые не могут оставлять за собой будь кого в живых.

Спесь казацких старшин слетела, как осенний лист на ветру. Эти два потенциальных предателя куражились и набивали себе цену лишь до тех пор, пока имели разумение, что у меня связаны руки, что ради спокойствия тылов я буду вынужден смириться с их дерзостью.

В Киеве сейчас не было большой концентрации имперских войск — я это понимал, хотя еще не успел изучить точные диспозиции. Да, город служил перевалочной базой, но масштабы были куда скромнее. Именно через Харьков сейчас шли основные, непрерывные подкрепления для Южной и Донской армий. Там располагался наш главный логистический, продовольственный и оружейный хаб.