Восточный вопрос (СИ) - Страница 43

— Вижу, ваше императорское величество, — хрипло отозвался Кропотов, положив ладонь на эфес палаша.

— Нет больше Смоленской провинции Рижской губернии. С этого дня, с этой самой минуты здесь восстанавливается Смоленская губерния. И ты в ней губернатором. Так что наведешь порядок. Жесткий, хоть на суках этих сук развешивай. Ничего мимо казны, никаких откупных питейных, ничего. Только через тебя все. Ну а ты в Гагарина только не перевоплотись.

— Никогда, ваше величество. Сам же его и раскрыл и не убоялся. Так что слажу все по уму, как учили меня, старика, — сказал он.

А в глазах блеск. Причем и внутренний, азартный, счастливый, но и от слез. Слишком как-то много эмоций от такого назначения на сложную должность. Ну да у меня нет особого выбора, на самом деле, кого ставить на Смоленск. Порядок наводить.

— По проверке моей монаршей недоимки у Смоленской губернии от полумиллиона до семисот тысяч. Так что жду от тебя службы справной, — сказал я.

Я подошел к старому драгуну вплотную, глядя прямо в его выцветшие, жесткие глаза.

— Ты, старый пес, теперь губернатор. Ты — моя воля тут. Не посрами.

— Благодарствую за честь, Ваше Величество. Что прикажете делать? — Кропотов даже не дрогнул, принимая на себя этот гниющий кусок империи.

— Власть тебе даю полную. Диктаторскую. — Я ткнул пальцем в толпу трясущихся приказных. — Эту шваль вывернуть наизнанку. Кто брал с таможни — вешать на воротах. Кто воровал провиант — рвать ноздри и на галеры. Стену восстановить. Податных, что в бега за литовский рубеж мылятся — ловить и пороть нещадно. Смоленскую шляхту, что по-польски лопочет и от службы бегает, выстроить во фронт. Шляхтич или служит, или хворый, или никак. Тогда он и не шляхтич вовсе. Тем и руководствуйся. Через месяц я пришлю проверку. Если тут по-прежнему будет так же — повешу тебя рядом с ними. Понял?

Кропотов медленно, хищно улыбнулся. В этой улыбке не было радости, в ней был оскал старого волкодава, которого наконец-то спустили с цепи.

— Не извольте сомневаться, государь. Выжгу.

Я кивнул, чувствуя, как отпускает нервное напряжение, сменяясь холодной, деловой пустотой. Повернулся к карете.

— Лошадей! — крикнул я денщикам. — Гоним дальше. Киев ждет. Нечего оставаться тут на веселья.

Карета дернулась. Выглянув в окно в последний раз, я увидел, как генерал-майор Кропотов, новый смоленский губернатор, не торопясь обнажает палаш, шагая к трясущемуся на земле воеводе. Смоленск был в надежных руках. Теперь можно было заняться османами.

Киев.

9 июня 1726 года.

Мы въезжали в Киев на исходе дня, когда косые лучи солнца били прямо в глаза, отражаясь от золотых маковок церквей. Карета тяжело переваливалась на ухабах, и я вглядывался в открывающиеся виды, пытаясь оценить свою новую южную ставку.

— Нет, это однозначно Россия! С такими-то дорогами — наша марка, — зло говорил я, когда даже отличные рессоры не спасали и карету словно бы сотня человек постоянно раскачивали, приподнимали и бросали — такие дороги были.

Бесхозяйственность была и здесь. Еще может и в большем своем безобразии, чем в других местах. А ведь регион обжитый, густонаселенный, со множеством мелких, да и не таких уж и малых городков-местечек. И все равно… поля даже не все были обработаны. А ведь для относительного русского юга уже и пора бы.

И все равно некий трепет был внутри, когда подъезжал к этому городу. Как-никак, но он оставил большое историческое наследие в истории России. Да и нынешнее православие, как и немалая доля учителей в образованном лицее, несколько адъюнктов, способных стать профессорами, тоже отсюда. А Могилевлянская академия…

Да, это был по сути иезуитский коллегиум, с тем же принципом обучения, с уставом, комплектованием. Но на православной же базе. Не университет, но как предтеча высшего учебного заведения, или одна из ступеней в образовании — отличное подспорье. Которое вот такому Киеву может и не нужно. Такому, как оказалось, бунтарскому.

Не скажу, что город потряс меня до глубины души. В этой эпохе вообще не существовало русских городов, которые современный человек назвал бы «ухоженными». Мой любимый парадиз, Петербург, еще только проклевывался сквозь балтийские туманы, представляя собой скорее грандиозную стройку, чем витрину империи.

Москва же и вовсе дышала архаичностью, глухими заборами и какой-то старческой, брюзгливой ненавистью ко всему новому, что я пытался внедрить. Первопрестольная олицетворяла все старое, пока даже не купеческое. И я, пусть и не Петр, но тоже реформатор, словно бы постоянно ждал от москвичей подвоха. Но на их фоне Киев смело входил в пятерку лучших городов страны.

С высоты правого берега открывался потрясающий, по-настоящему кинематографичный вид. Широкий, могучий Днепр лениво нес свои воды. Внизу, на Подоле, кипела жизнь: там, под защитой Магдебургского права, признанного пока что и мной, гудел гигантский муравейник из купеческих лавок, армянских и греческих складов, скрипели возы.

Выше, на холмах, возвышалась громада Софийского собора, а вдали сияла святая для всей Руси Киево-Печерская Лавра. Я бросил взгляд на земляные валы Печерской фортеции — моего собственного детища, которое я когда-то чертил. Валы оплыли, пушечные порты заросли травой.

Город был красив дикой, необузданной красотой, и перспективы у него были колоссальные. Но именно сейчас Киев представлял собой отнюдь не имперскую твердыню. И не было в нем того духа преобразований, которым ежедневно наполняется Петербург.

Втянув носом горячий майский воздух, я почувствовал, как к запаху цветущих каштанов и конского пота примешивается явный, осязаемый дух своеволия. Это был рассадник вольнодумства и откровенного, наглого сепаратизма. Глядя на снующих по улицам людей — на расшитые жупаны казацкой старшины, на надменные лица местной шляхты, — я только диву давался. Как при такой концентрации бунтарства, при таком слабом контроле, эта пороховая бочка не рванула в иной реальности? Моих знаний истории едва хватало, чтобы свести воедино все эти малороссийские интриги, но чутье вопило об опасности.

По сути, в Киевской губернии сложилось пагубное двоевластие. И еще большой вопрос, какая из властей была здесь реальной, а какая — лишь декорацией с имперским орлом.

Официальную власть представлял губернатор Иван Юрьевич Трубецкой. Я прекрасно помнил его физиономию на недавнем всеобщем семинаре губернаторов в столице. Сидел, кивал, делал умное лицо. А потом положил мне на стол аналитическую записку, составленную строго по моему новому единому образцу. Судя по той бумаге, в губернии царила благодать. Единственной проблемой Трубецкой осторожно назвал «некоторое отсутствие согласия с казацкими верхами».

Некоторое… и ведь всем объясняли, что такие формулировки я не приемлю. Вдруг они возникают, то должно быть на отдельном листе разъяснение, что к чему и почему, с фактами.

Вот только Трубецкой не знал, что по его душу, как и по душу других, уже давно и плотно работает ревизионный отдел Тайной канцелярии.

Я сжал в руке набалдашник трости. Я слишком хорошо, на примере истории XIX и XX веков, знал, к чему приводит заигрывание с местными элитами и преступное замалчивание проблем на национальных окраинах. Допустить подобного распада в своем времени я не собирался.

Тайные агенты доносили: Трубецкой ведет себя не как наместник императора, а как уж на сковородке. Он вился между различными группировками казацкой старшины, задабривая то одного, то другого претендента на условную булаву.

Он вступал в торги с теми зажиточными казаками, которые грезили возрождением независимой Гетманщины. И всё это — на фоне колоссального влияния польской культуры, иезуитских интриг и местной специфики, которую, конечно, нельзя было просто взять и отменить указом.

Регион был сложнейшим. Узел из религии, амбиций и жадности. И вывод напрашивался страшный: если не навести здесь железный порядок прямо сейчас, то стоит туркам, с которыми мы вот-вот схлестнемся, одержать хотя бы одну внушительную победу — и всё. Весь этот юг полыхнет. Сепаратизм расцветет таким буйным цветом, что придется заливать кровью весь Днепр, чтобы удержать эти земли.