Восточный вопрос (СИ) - Страница 18

— Англичане всегда дьявольски расчетливы, когда дело касается моря, — глухо, но веско произнес Крюйс, нарушив повисшую тишину.

Сейчас передо мной сидел умудренный сединами человек с заострившимися, уставшими чертами лица. Но глаза… Глаза под кустистыми бровями горели живым, хищным огнем. Бывший корсар так и не вытравил из себя дух авантюризма.

— Если раньше они могли рассчитывать на дружественные порты в Швеции или Дании, хотя бы для того, чтобы налить пресной воды, сгрузить больных, починить такелаж и очистить днища, то теперь им опираться не на что, — Крюйс ткнул узким пальцем в карту. — Оторванные от баз, они уязвимы. Пусть даже они рискнут зайти в Балтику, но ведь и мы на море… как это по-русски…

— Не лыком шиты, — подсказал я и криво усмехнулся. — Не пальцем деланные, адмирал.

Забавно порой наблюдать, как обрусевшие иностранцы на русской службе стараются использовать максимальное количество наших пословиц, поговорок и присказок. Словно пытаются казаться еще более русскими, чем те, кто имел честь родиться в России. Но тут и я удивил своим «пальцем». Такой поговорки члены ГосСовета не знали.

— Я тоже так считаю. Англичане, конечно, подведут свои линейные корабли к Датским проливам, наведут пушки на береговые батареи и станут высокомерно обвинять Копенгаген в нарушении свободного мореплавания. Но силой в наше внутреннее озеро они не сунутся, — я перевел взгляд на Бестужева, барабанившего пальцами по зеленому сукну стола. — Алексей Петрович, я так понимаю, что мой венценосный брат Фредерик Четвертый не в особом восторге от того, что ему приходится играть по нашим правилам?

— Ваше императорское величество, сказать «не в восторге» — это выразиться слишком дипломатично, словно бы иносказательно, по-французски, — Бестужев позволил себе тонкую, едва заметную усмешку. — Но, с другой стороны, признаюсь откровенно: я никогда не думал, что мы сможем настолько жестко диктовать датчанам свои условия. Размещенные в Гольштейне русские драгунские полки махом сбили с Копенгагена всю былую спесь. Копыта нашей кавалерии у самых их границ оказались куда убедительнее любых нот протеста.

Явно Алексей Петрович набивал себе цену. Как дети малые. Не похвалишь за то, что не обписялись в кроватку ночью, так и расплакаться могут. Но обойдется. И без того получил Орден Святого Владимира второй степени и положенные выплаты к нему.

Кстати, я напрочь отказался от практики наделения отличившихся чиновников землей. Деньги — да. И пусть сами крутятся, как хотят. А то, что я жалую вложения в заводы и в ремесло, все знают.

И, что интересно, подсчитали, а ведь госфонд земли с людьми составляет, вместе с моими личными и моей семьи поместьями, до тридцати процентов от всех земель, входящих в этот Фонд до уральских гор. Это очень много. Это потенциально тридцать процентов свободных крестьян европейской части России. Решение проблемы, практически.

— Теперь, господа, вы воочию видите, к чему я клонил и зачем так упрямо продавливал необходимость нашего протектората над Гольштейном. Все это — звенья одной цепи, — успевая и поразмышлять, отвечал я.

Я повернулся к сидевшему по правую руку генерал-губернатору Санкт-Петербурга.

— Христофор Антонович, — обратился я к Миниху, чье инженерное чутье было мне сейчас необходимо как воздух. — Нам нужно в кратчайшие сроки разработать проект судоходного канала через Гольштейн. Широкого, глубокого, с надежными шлюзами. Такого, чтобы мы всегда имели возможность обойти проливы, контролируемые датчанами. Одно лишь начало этой стройки, господа, позволит нам действовать в Европе с позиции абсолютной силы. Если мы сможем в обход Зундских пошлин и чужих крепостей выводить свой флот из Балтики прямо в Северное море, и наши вымпелы вдруг неожиданно окажутся на траверзе Амстердама или Лондона… Это вынудит и англичан, и голландцев первыми искать с нами союза. Или, как минимум, держать язык за зубами.

— Сложно, Ваше Величество…

— У нас нет слова «нельзя» или «невозможно».

— Сделаем, Ваше Императорское Величество! — спохватился Миних.

— Вот так… соображения жду у себя на столе через три дня. Карту Голштинии и Шлезвига, подробную, дам, — сказал я. — Нужен нам этот канал, даже если по нему не пройдет ни один корабль, все единое — нужен. Политически.

То, что Россия отныне стала тем стальным клином, который по своему желанию может вдребезги разбить любую выстроенную европейцами конфигурацию политических союзов, сдержек и противовесов, — это уже свершившийся факт.

Но до сих пор европейцы боялись лишь нашей армии — нашей силы на суше. Однако, если у нас появится достойный, вышколенный океанский флот, не запертый в Балтийской луже, расклад изменится в корне. К кому бы мы ни примкнули — к англичанам или голландцам (особенно сейчас, в эпоху их жесточайшего противостояния за лидерство в колониальном мире и на торговых маршрутах), — та сторона неизбежно получит решающий перевес.

Так что я был абсолютно уверен: в этом морском противостоянии нам достаточно лишь продемонстрировать свой численный и технически оснащенный флот, чтобы «владычица морей» очень быстро вернулась к политике дружественных договоренностей.

А если серьезно, если говорить предельно откровенно, нам до судорог не хватает нормальных торговых отношений с британцами. Тем более сейчас. Мы взяли Швецию, и в ближайшее время начнем перенаправлять мощности их знаменитых железоделательных мануфактур на нужды Российской империи.

Прибавим к этому уральский чугун, рост производства канатов и пеньки, смолы, меда и воска из-за ураганного развития пчеловодства на казенных землях. Вот и выходит, что проблема рынков сбыта встает перед нами в полный рост: нам нужно продавать пеньку, деготь, мачтовый лес и металл, а в Лондоне за это платят полновесным золотом.

— Нам нужно заканчивать с англичанами и голландцами любые открытые конфликты, — подвел я жесткий итог, обведя взглядом Совет. — Торговля важнее пушек.

— Ваше императорское величество… Но как же быть? А как же наш союзнический трактат со Священной Римской империей⁈ — голос канцлера Андрея Ивановича Остермана дрогнул.

Он подался вперед, едва не смахнув рукавом тяжелого бархатного камзола серебряную чернильницу, и в его глазах читалась чуть ли не паника. Разворот от Вены в сторону морских держав рушил всю кропотливо выстроенную дипломатическую игру.

Да, сколько шишек набил Остерман на этих затяжных, выматывающих нервы переговорах с Евгением Савойским! Выдающийся австрийский полководец и дипломат, хотя явно и тяготел к союзу с Россией, уступать за просто так не собирался.

Выяснилось, что даже когда обе империи искренне желают заключить всеобъемлющий договор, даже когда переговорщики питают друг к другу глубочайшее уважение и твердо намерены довести дело до конца, согласовать всё до последней запятой чертовски сложно. Найти ту самую филигранную систему сдержек и противовесов, которая не ущемляла бы гордость Вены, но при этом железобетонно фиксировала бы новый статус Российской империи. Статус державы, которая отныне не потерпит роли ведомой; державы, которая в любом союзе будет выступать либо на абсолютно равных правах, либо — и никак иначе — в роли ведущей.

И вот теперь, после стольких трудов вице-канцлера, я хладнокровно заявляю, что другой блок — Ганноверский союз во главе с англичанами (хотя чванливые французы с этим бы яростно поспорили), вовсе не является для нас экзистенциальным врагом. Услышав это, даже такой прожженный, хладнокровный интриган, как Андрей Иванович Остерман, не смог скрыть растерянности.

— А от тебя, Андрей Иванович, — обратился я к Остерману. — Жду предложений, как мы мириться станем с Англией, но не в ущерб Союза с Австрией. Нет… Пусть этим займется известный почитатель Англии, Бестужев.

— Государь… — попробовал вице-канцлер Бестужев возразить.

— Как сказал, так и есть. Перечить мне?

Бестужев, да и все остальные члены Государственного Совета съежились. Подумали, что мой Гнев проступает. Нет, в последнее время он, Гнев, не так уж и часто меня беспокоит. Но порой стоит и сыграть роль, чтобы прониклись ситуацией. А порой, что мне не приносит никакого удовольствия, но я уже понял, что иначе нельзя, приходится и рукоприкладством занимаюсь.