Восточный вопрос (СИ) - Страница 13

Разумеется, вся эта нахлынувшая молдавская свита тут же попала под невидимый колпак Тайной канцелярии. И нет, я запретил хватать их посреди ночи и тащить в пыточные подвалы. Я долго и упорно учил своих ищеек работать иначе, использовать тонкие методы, где дыба — лишь крайняя мера, а основным элементом доказательной базы становится ювелирно добытая информация.

Я заставлял их учиться настоящей тайной агентурной работе: перлюстрации писем, подкупу слуг, скрытому наблюдению. Так, чтобы объект, на которого собирают убийственный компромат, до самой последней секунды даже не догадывался о нависшей над ним тени.

В итоге, собрав пухлые папки донесений, мы без лишнего шума и показательных казней просто отправили самую наглую часть этих новоявленных «родственничков» восвояси, подальше от столицы.

В целом я всё чаще замечал — и пытался хладнокровно это проанализировать, но до конца так и не понимал причины — почему вокруг моего трона всё плотнее вьются откровенные авантюристы и алчные искатели легкой поживы. Стоило мне только послать ко всем чертям Меншикова, как на его место тут же выстроилась очередь из десятка лощеных проходимцев.

И ладно бы эти стервятники обладали хоть десятой долей тех талантов, что безусловно имел при себе Алексашка! Если бы они не только воровали с таким же имперским размахом, но и были при этом первоклассными организаторами, лично отважными до безрассудства людьми, прозорливыми и хитрыми переговорщиками — особенно там, где дело касалось жесткой военной дипломатии. Но нет, это была лишь серая моль, жаждущая власти и бархата.

Вообще, в отношении Петра Алексеевича к Меншикову было нечто слишком личное, глубоко укоренившееся. В памяти моего «реципиента» они были словно братья, где Александр Данилович выступал в роли младшего — эдакого пронырливого Иванушки-дурачка, за которого невольно переживаешь, слушая сказку. Или как тот служивый, что кашу из топора сварить горазд, облапошив хозяйку на продукты. Вороватый, наглый, но до мозга костей свой.

Оттого я немного и расстроился: наш последний разговор с Данилычем вышел излишне жестким. «Скотина», «тварь вороватая» — это было, наверное, самое легкое, что прозвучало в адрес Данилыча. Он, будучи награжденным за Хиву и Бухару мной учрежденным Орденом Святого Владимира, да и подпив, потерял берега. Устроил тут панибратство. Но теперь Меншиков вновь отправился в Южную Сибирь.

Именно Восток становился сейчас главной задачей, той глыбой, которую России необходимо было сдвинуть во что бы то ни стало. И только потом, когда механизм освоения заработает, я, возможно, начну понемногу отпускать рычаги управления империей, постепенно вводя в курс дела наследника.

— Петр, голубь ты мой сизокрылый, — осторожно, словно ступая по тонкому льду, обратилась ко мне Маша.

Дело в том, что меня жутко, до нервной дрожи раздражали некоторые ее попытки заговорить со мной языком привычных супружеских нежностей.

Доходило до того, что мой гнев — тяжелый, непредсказуемый — вспыхивал буквально на ровном месте. Я физически не мог переносить все эти сюсюканья: «Петруччо», «Петруша», «Петрушка». Раздражало донельзя. Формулировку про «сизокрылого голубя» я еще скрипя зубами терпел, относя ее к дани русским традициям.

— Ты освободился? Пойдем твоего внука двору представлять. Да нумеровать его, — мягко усмехнулась Маша, чуть склонив голову.

— Нумеровать… как инвентаризация наследников, — пробурчал я.

Не знаю, почему ее так забавлял тот факт, что я сейчас маниакально упорядочиваю всех своих потомков в строгой очереди престолонаследия. Уже по номерам начинает назвать моих детей и внуков.

Для меня это был вопрос выживания державы: я хотел на корню предотвратить грядущие дворцовые перевороты и смерти. Вот это знаменитое петровское «кому хочу, тому и передам трон» явно не шло на пользу России. Слишком много кровавых спекуляций породила бы подобная система, и допустить этого в своей «новой» реальности я не желал категорически.

Так и выходило, что по моему недавнему, жестко прописанному закону, первым номером в очереди наследования стоял Петр Алексеевич — мой внук от убитого (и, если смотреть правде в глаза, по моей же воле) сына Алексея. А вот вторым в очереди теперь становился только что рожденный крепыш Ваня — Иван Борисович. И об этом я решил объявить двору лично, глядя в глаза вельможам. Как и о том, что старшая моя дочь Анна Петровна становится третьей в линии престолонаследия, Елизавета — четвертой, моя дочь Наталья — пятой, а внучка Наташа — шестой. Дальше шла уже линия моего умершего брата, Ивана.

Я выстроил их в этот нерушимый ряд, чтобы следом закрепить это незыблемым законом, навсегда вырвав у будущих заговорщиков саму возможность плести липкую паутину интриг вокруг пустующего трона.

Не стоит наивно обманываться и утверждать, что эти прописанные на бумаге порядки навсегда избавят нас от дворцовых интриг. Какие бы стройные законы ни принимались, как бы монолитно они ни выглядели со стороны, они — лишь временный фактор сдерживания, юридический каркас системы. Если центральная власть, если само государство начинает дряхлеть, бронзоветь и слабеть, не помогут никакие указы и никакие клятвы, выбитые из политических элит. Власть должна быть сильной. Нужно, чтобы всё в империи было крепким. Даже, пусть это и звучит донельзя пошло, в штанах у самого государя.

Тяжелые портьеры спальни отсекли нас от дворцовой суеты.

— Блюментрост сказал, что нам… еще можно, — игриво, обжигая дыханием, прошептала мне на ухо супружница, прижимаясь всем телом.

— Я тоже тебя очень сильно люблю, Маша. Но когда лейб-медик хочет выслужиться, когда он видит, что я без тебя, без твоего бабьего внимания ко мне, начинаю звереть, серчать на пустом месте и бросаться на людей, так он не то что это — он черта лысого разрешит, — усмехнулся я, обнимая ее за талию.

Да, от этого вынужденного воздержания уши в трубочку заворачивались. Мужики, привыкшие к регулярной женской ласке, чьи организмы удивительным образом даже в пятьдесят три года выдают прыть тридцатипятилетнего жеребца, меня прекрасно поймут. Кровь постоянно кипела, требуя выхода. При этом Мария Дмитриевна, тонко чувствуя мое взвинченное состояние, пошла на шаг, которого я от нее не смел и требовать.

— Я бы очень не хотела, чтобы ты искал кого-то на стороне. Дозволь? — тихо, но твердо сказала она, глядя мне прямо в глаза.

И я дозволил. Я искренне считаю, что между по-настоящему любящими людьми запретов крайне мало, если они вообще существуют. То, что кажется пошлым, грязным и порочным в случайных связях, обретает совершенно иной смысл между мужем и женой, венчаными перед Богом. Все условности рушатся, и все двери открыты.

Я был безмерно благодарен ей за то, что этот тяжелый груз, который для любого мужчины значит критически много, был изящно снят с моих плеч. Сексуальное напряжение больше не довлело над моим рассудком, освобождая мысли для управления империей. Учитывая, что моя молодая жена решилась на способы удовлетворения, скажем так, не вполне естественные для строгих нравов нашего века, проблем на этом фронте у меня больше не предвиделось.

На самом деле, это поразительно. Поразительно, сколько нелепых, дурных, а порой откровенно преступных поступков совершали сильные мира сего из-за банальной сексуальной неудовлетворенности или проблем в семейном ложе.

Историческая память из прошлой жизни услужливо подкинула яркий пример. Насколько я помнил, некоторые маститые историки всерьез считали, что истинная причина, по которой Бонапарт бросил в раскаленных песках Египта свою армию (пусть и победоносную, но тающую от чумы и огромных санитарных потерь) и рванул во Францию, крылась отнюдь не в высокой политике.

Официально принято считать, что Наполеон помчался в Париж, чтобы стать Первым консулом, спасая страну от интриг прогнившей Директории. Но есть и другая, куда более прозаичная правда: Бонапарт несся через море, рискуя попасться на глаза английским эскадрам, лишь для того, чтобы разобраться со своей ненаглядной Жозефиной де Богарне. Слухи о ее наглых изменах долетели даже до египетских пирамид, сведя великого полководца с ума. Вот она — реальная цена ущемленной мужской гордости, способная двигать армии и менять ход истории.