Восточный вопрос (СИ) - Страница 1

Стокгольм.

В дверном проеме возникла могучая фигура Степана. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало крайнюю озадаченность. Заметив взгляд своего телохранителя, командующий понял: произошло нечто, не терпящее отлагательств.

Саксонский резко перевел холодный взгляд на градоначальника.

— Господин бургомистр, благоволите выйти за дверь и хорошенько подумать над моим предложением. Ровно через две минуты я жду вас обратно с положительным ответом. И, умоляю, не забывайте: если вы заупрямитесь, я со спокойной совестью предам Стокгольм тотальному разорению. В этом случае я получу несравнимо больше, чем та жалкая, смехотворная сумма, которую я столь великодушно с вас затребовал.

Бургомистр, пребывая в полнейшей растерянности, все же не смог до конца скрыть мелькнувшую в глазах искру отчаянной радости — ему давали шанс сохранить город. Он поклонился так низко и подобострастно, что это выглядело даже избыточно, и, пятясь, поспешно скрылся в коридоре.

— Ну, что там у тебя стряслось? — хмуро спросил Саксонский, как только дверь за шведом закрылась.

— На острове Шеппсхольмен, в адмиралтейской гавани, не все гладко выходит, господин командующий, — мрачно доложил Степан. — Шведы впали в безумие. Сами уже подожгли два своих тяжелых линейных корабля и один фрегат. Горят, аж небо красное.

Борис Августович нахмурился. Он прекрасно понимал, что прямо сейчас должен впасть в ярость — ведь, по сути, эти полоумные шведы жгут не свой, а уже его, русский трофейный флот! Но, к собственному удивлению, поймал себя на мысли, что ему абсолютно нет дела до этих полыхающих посудин.

Вместо гнева пришло пьянящее, кристально ясное осознание: Стокгольм взят. Окончательно и бесповоротно. Если шведы прямо в своей главной военно-морской базе начинают жечь собственные линейные корабли, строительство каждого из которых обходится казне в астрономическую сумму, — значит, они сломлены. Значит, они обречены и сами это понимают.

— Забирай отсюда батальон стрелков. Портовая зона уже точно за нами, здесь резервы не нужны, — решительно скомандовал Борис Августович, набрасывая на плечи походный плащ. — Бегом на верфи! Иди и спасай все, что посчитаешь нужным. Назначаю тебя командиром батальона.

Степан от таких слов откровенно опешил. Он и ротой-то в жизни не командовал, а тут ему с ходу вручают целый батальон гвардии! Но, воспитанный по армейскому принципу «бьют — беги, дают — бери», отказываться не стал. Да и переубеждать командующего в том, что он, простой рубака, может не справиться с офицерской должностью, тоже не пожелал. В конце концов, стоило ему хоть однажды успешно вывести батальон в дело, и Борис Августович получит полное право представить его к серьезному чину. Хотя бы к секунд-майору.

Очаги сопротивления продолжали создавать гулкий шум на окраинах: в ночном воздухе то и дело хлопали мушкетные выстрелы, где-то вдалеке глухо ухали пушки. Все это мешало сосредоточиться русскому авантюристу, оказавшемуся сейчас на самом гребне воинской славы. И он не без оснований считал себя на данный момент самым знаменитым полководцем Европы. По крайней мере, станет им ровно в тот момент, когда новости о невероятном взятии Стокгольма по льду молниеносно облетят курьерскими почтами все европейские столицы.

В эту ночь Саксонский так и не сомкнул глаз. Он с головой утонул в тяжелых, вязких переговорах.

— Господа, вот я принял вас поодиночке: вас — от Риксдага, а вас — от имени короля, — Мориц обвел тяжелым взглядом шведских делегатов, сидевших по другую сторону стола. — Может, вам стоило сначала выработать единую позицию? Которую я бы, разумеется, тут же отверг, и на этом мы бы закончили все эти бессмысленные дипломатические расшаркивания? Поймите, господа, у меня нет на вас времени. Мне еще нужно подготовить Стокгольм к приему основных русских войск.

Он усмехнулся, но улыбка вышла крайне усталой, обнажая предельное напряжение последних суток.

Действительно, ситуация была комичной: шведский парламент Риксдаг пытался требовать, а шведский король Фредрик I через своего посланника — просил. И при этом ни требования, ни слезные просьбы Борис Августович исполнять не собирался ни при каких обстоятельствах. Однако из разговоров складывалось стойкое впечатление, что король, пусть и отстраненный парламентом от реального управления государством, понимает истинное, катастрофическое состояние шведской армии куда лучше, чем любой из сидящих в Риксдаге депутатов.

— Вы блефуете, генерал. Ну вы же прекрасно понимаете, что много войск вы не сможете провести по льду, — нервно поправляя кружевное жабо, пытался сохранить лицо представитель от парламента. — Мы уже отправили конных дозорных на побережье. Они доложили, что русских полков на льду больше нет. А весна берет свое. Лед с каждым часом будет становиться все тоньше и тоньше…

— И вы пришли сюда лишь для того, чтобы рассказать мне, как я потерплю поражение? — сардонически изогнув бровь, произнес генерал. — Вы всерьез грозите, что в город, который уже находится под моим жестким контролем, где на улицах растут завалы, а на перекрестках установлены батареи, победоносно войдет некая доблестная шведская армия? Причем армия, имеющая как минимум троекратный численный перевес над моими силами — ибо при ином раскладе наступать на наши позиции есть чистое самоубийство. И что же, эта призрачная армия выбьет нас отсюда? Или, может, вы возьмете Стокгольм в изнурительную осаду? Спешу огорчить: все доступные продовольственные запасы уже реквизированы нами. Нам с лихвой хватит ресурсов, чтобы безбедно продержаться в Стокгольме и два, и три года. К тому же весной на Балтике будет безраздельно господствовать русский флот, который, за счет захвата ваших же кораблей, увеличил число своих вымпелов вдвое. Или вы все еще по-детски наивно верите, что англичане пришлют вам на помощь эскадру?

В какой-то момент русский командующий осознал, что получает подлинное, почти физическое удовольствие от происходящего. Он откровенно упивался своей властью, той несокрушимой силой, что стояла за его спиной, и той жалкой, парализующей растерянностью, которую являли сейчас его шведские собеседники.

— Скажи-ка мне, Петр Иванович, на какую сумму добра мы уже переписали? — вальяжно махнув рукой в сторону угла комнаты, где за отдельным столиком сидел человек с кипой бумаг, спросил Борис Августович.

Человеком этим был Петр Иванович Скорняков. Государь император лично отправил его в этот поход, пожаловав полную фамилию «Скорняков», потомственное дворянство и высокий чин действительного статского советника. Этот неординарный чиновник, проявивший изрядную толковость с первой же встречи с императором, теперь являлся недреманными глазами царя, его цепкими финансовыми и хозяйственными «руками» при армии.

С появлением Скорнякова у Морица Саксонского словно гора с плеч свалилась — императорский посланник просто забрал на себя все экономические вопросы корпуса. Командующий в какой-то момент вообще перестал вникать в работу интендантства и устройство запутанной обозной службы. Со стороны казалось, что этот гигантский механизм работает сам по себе, что выстроилась некая идеальная логистическая система, в которую военным лучше не лезть со своими приказами, чтобы ничего не испортить.

На самом деле Петр Скорняков проходил здесь жесткую полевую стажировку. Император сознательно бросал его на задачи самого разного, порой не совсем профильного толка, максимально расширяя его компетенции. Можно сказать, что сейчас в русской армии обкатывался специалист совершенно нового формата — фигура на стыке всемогущего генерал-интенданта и государственного экономиста.

— Два миллиона сто семнадцать тысяч четыреста тридцать талеров, — сухо и по-деловому, сверившись с открытым гроссбухом, назвал сумму Скорняков. — Это опись того имущества, что уже взято под охрану в портовой зоне и на главных купеческих складах.