Воспоминания генерала Российской армии. 1861–1919 - Страница 12
На Пасху я домой не поехал. Экзамены сдал успешно. В лагерь вышли в свой юнкерский – в Большой Всесвятской роще, в больших лазаретных шатрах. Особенно памятны мне полевые съемки в окрестностях сел Всесвятского, Хорошево, Тушина, Химки. Стрельба и занятия в лагерях были очень трудны. Особенно мне врезалось это – бывало, стоишь ночью дневальным на линейке, а на небе комета, и невольно наблюдаешь – «астроном поневоле». В начале августа был выпуск из училища, и мы с завистью смотрели на «портупей-юнкеров». Скоро выступили из лагеря на зимние квартиры. Я был назначен отделенным начальником своего 3-го взвода, по-юнкерски – «шишка», командиром 3-го взвода был назначен капитан Яковлев, командиром 1-й роты – полковник Асеев. Теперь идешь по Москве, и юнкера отдают тебе честь, это щекотало по самолюбию. У меня в отделении был ярославец-юнкер Василий Кравков, грешен – спускал ему, земляку.
Учебный 1881/2 год старшего класса шел лекциями. Из предметов самым скучным была для меня тактика: стоило, бывало, за вечерними занятиями, взять учебник генерала Драгомирова, как рот начинал растягиваться до ушей от зевоты, прямо удивительно, но впоследствии на дальнейшей службе я зачитывался и занимался с увлечением. Очень любил топографию. Тактику читал полковник Перекрестов, военную администрацию – полковник Платонов, военно-уголовные законы – полковник Македонский, русскую литературу – генерал Сергеевич, топографию – полковник Тейхман. Для практических занятий по исправлению оружия ходили в оружейную мастерскую училища, но больше портили материалы, чем учились, я сделал только шпильку, да и то кривую. За богослужениями должны быть все юнкера, в церковь шли строем, стояли в церкви выровненные и строго в затылок, Боже сохрани отставить ногу… В церковном коридоре висели мраморные доски: на белых – Георгиевские кавалеры, на черных – убитые в боях. Тогда не думал и не гадал, что попаду на белую мраморную доску в училище и в 11-м Сибирском стрелковом полке за Тюренченский бой. На Рождество поехал в Ярославль. Отец и мать были очень рады моим успехам.
Из событий 1881 года пропустил приезд государя императора Александра III в Москву в мае месяце. Войска гарнизона г. Москвы император смотрел на Ходынском поле. Наше училище стояло в первой линии, левее Александровского училища. Знамена, погоны, шарфы были под черным флером[41]. Император был в фуражке, сюртуке и в больших высоких сапогах. Его могучая фигура плотно сидела на большом рыжем коне. С нами поздоровался словами: «Здравствуйте, господа». На шее имел Георгиевский крест. Впечатление производил могучего русского богатыря.
Встретили новый, 1882 год не так весело – мученическая кончина императора Александра II оставила неизгладимую печать, народ чтил его как освободителя.
После Нового года быстро пролетело время, настала Пасха и экзамены. Вышли в лагерь, старшему классу назначены были топографические съемки и решения тактических задач в поле. Я работал быстро и чисто, многим помогал, а за то меня угощали молоком на ферме княгини Шаховской. В конце июля были на маленьких маневрах около Химок. 8 августа после смотра командующий войсками поздравил нас подпрапорщиками, а 10 августа я уехал в месячный отпуск домой в Ярославль, на радость родителям. Целыми днями я с Сашухой Ушаковым пропадал на охотах. Нежинский полк на лагеря ушел в г. Тулу, и ему приш лось отрывать погибших при крушении поезда от на воднения около г. Черни. В середине сентября полк прибыл в Ярославль, и я явился новому командиру полка полковнику Казимиру Мартыновичу Адамецкому. Я был зачислен в 4-ю роту к командиру роты капитану Абуладзе. Командир 1-го батальона был подполковник Степан Захарович Костырко.
Полк стоял в Николо-Мокровских казармах, а я остался жить дома за рекой Которослью. Трудно было ежедневно два раза ходить на занятия за три версты, т. е. делать ежедневно 12 верст, но мне сделали льготу – я ходил только на утренние занятия, зато работал на совесть – молодые солдаты вышли одни из лучших в полку.
Для меня было невыносимо ходить в караул в тюрьму: я положительно не мог слышать лязга и звона кандалов и запаха арестантских камер… День караула в тюрьме я вычеркивал из жизни. Я не мог дождаться смены с караула. Раз, сбираясь в караул в тюрьму, смазавши револьвер и зарядивши его, вдруг вздумал поверить его действие: грянул выстрел, и пуля впилась в стену, с этих пор стал верить, что «и палка стреляет».
Мне исполнился 21 год, я стал интересоваться барышнями. Помню Настю Завьялову, Катю Полянскую, Раю Бочарову, Катю Кореневу, которые засматривались на меня.
Первый раз в жизни я увидел в Ярославском городском театре, 4 ноября 1882 года, оперетку «Орфей в аду», я с удовольствием смотрел эту оперетку.
Новый, 1883 год встречал дома. Дела шли хорошо – брат Александр помогал отцу. После Нового года меня представили в прапорщики, и 27 февраля я был произведен. Через недели две я надел офицерскую форму, но странно: я подпрапорщику больше был рад, чем чину прапорщика. Содержания я стал получать 47 руб. с копейками… но надо было теперь одеваться, а это было трудно[42]. Я никуда не ходил, ни в собрание, ни на бульвар, ни по знакомым – знал пока только церковь да лес. По-прежнему много читал. У меня была отдельная уютная комната с отдельным ходом через терраску и садик, мне было хорошо, и тепло, и уютно. Из окна виден был с юга весь Ярославль: от собора до церкви Пятницы на всполье. На меня сильное впечатление производил благовест ко всенощной: ровно в 6 часов ударял соборный колокол, и с третьим его ударом все 40 ярославских церквей подхватывали, и могучий гул разливался над городом… Из всех звонов выделялся Власий своим 1000-пудовым колоколом. Эх ты, Русь Православная, где ты… откликнись… встань, проснись… сбрось пархатого жида. Я ходил в церковь прогимназии, Николаевского приюта, ко Власию и в Спасский монастырь. Я очень любил хорошее церковное пение. Особенно хорошо пел хор Иванова у Власия. Поразительно красивы были архиерейские богослужения в торжественные дни в Крестовой церкви Спасского монастыря, и особенно была красива церковь, где почивали святые мощи благоверных ярославских князей Феодора, Давида и Константина, вновь только возобновленная под розовый мрамор. Архиерейский хор пел чудно, высокопреосвященнейший Ионафан служил благолепно.
Во всю свою жизнь я питал особенное благоговение к святым благоверным ярославским князьям Феодору, Давиду и Константину, всегда у меня была их икона, и в трудные дни моей жизни всегда обращался к ним с молитвой о помощи и невидимо получал.
«Святые Благоверные Княже, Феодоре, Давиде и Константине, молите о нас».
Служба шла хорошо, я считался исправным и исполнительным офицером, если мне что-либо поручали, то я гордился этим и старался выполнять как можно лучше. В полку меня любили. Осенью сбиралась большая компания на охоту с гончими: С. З. Костырко, М. А. Сушевский, В. С. Савельев, С. Л. Ушаков, И. А. Перцев, А. П. Ушаков и др. Уезжали за 15–20 верст к Карабихе, Шопше, Семибратову, к Троице на Пахне, Норскому, Савинскому, Яковлевской слободе. Гончих собак сбиралось до 12–15 смычков, и так как ходили довольно часто, то стая была дружно-спетая. Хорошо и приятно было послушать «гон» в осенний серенький денек… а потом привал-полдник с водочкой, закуской и чайком, где-нибудь на лесной полянке… Сколько «охотничьих» рассказов, сколько смеху. Было здорово тело и здоровый дух.
Конец 1883 года ознаменовался началом невинных ухаживаний за барышнями в сентиментальном духе: встречи, речи, вздохи, цветочек… и непременно – луна… тем и кончалось.
В 1884 году брат Александр приехал из Болгарии женатый и больной, занял мою комнату, а я с полком ушел в лагерь в Москву. Заняли лагерь гренадерской дивизии на Ходынском поле. Гренадерские полки ушли на наши места.