Восхождение Морна. Том 6 (СИ) - Страница 53

Молодец, — подумала Алиса, и сама удивилась тому, какой тёплой и простой оказалась эта мысль. Без расчёта, без примеси, без привычного взвешивания на внутренних весах. Просто — молодец. Жаль только, что мальчик. Через года два, может через пять, из него вырастет кто-то, рядом с кем будет не стыдно стоять. Но пока ему было только пятнадцать…

Зал начал пустеть. Громобой и Мира выкосили большую часть нападавших, оставшиеся лезли всё реже, и атаманы уже добивали тех, кто ещё дёргался. Шум стихал, заменяясь стонами раненых и скрипом сдвигаемой мебели.

Феликс чуть опустил руки, но не расслабился и продолжал контролировать обстановку.

Потом за спиной хрустнуло стекло.

Алиса обернулась. Окно, у которого они стояли, открылось, и в проёме показалась женщина.

Первое, что Алиса увидела — серебряная маска. Филигранная, тонкой работы, закрывавшая левую половину лица. Правая половина была открыта, и в тусклом свете зала Алиса разглядела тёмный глаз, ровную скулу, линию подбородка — красивые, строгие черты женщины, которая когда-то была ослепительной и которую годы не столько состарили, сколько заточили, сделав ещё резче.

— Уходите, — быстро проговорила женщина. — Сейчас же! Я чувствую, что это ещё не конец…

Феликс выставил ладонь, готовый ударить, но женщина даже не посмотрела в его сторону. Она смотрела на Алису, и в этом взгляде из-за прорези маски было что-то, отчего у Алисы перехватило дыхание.

Это было что-то знакомое. Мучительно, до зуда под кожей знакомое в развороте скулы, в линии бровей, в том, как уголок рта подрагивал, будто женщина хотела что-то сказать и не решалась.

Когда-то в поместье Волковых висели картины с этим лицом. В кабинете отца, в малой гостиной, в коридоре второго этажа. Потом отец велел убрать их все, разом, в один день, и слуги вынесли портреты, как выносят гроб — молча и не поднимая глаз.

Но старая Глафира, нянька, которая вырастила и мать, и дочь, сунула ей маленький портрет — миниатюру размером с ладонь, в потёртой серебряной рамке. Молодая женщина с тёмными волосами, с улыбкой, от которой у маленькой Алисы каждый раз сжималось в груди. Алиса прятала его тринадцать лет, под подушкой, потом в шкатулке с двойным дном, и смотрела на него, когда никто не видел, так часто, что выучила каждую чёрточку наизусть.

Левая половина лица женщины в окне была этим портретом. Постаревшим, заострившимся, с тонкими морщинками у глаз, но всё же этим портретом. До последней линии.

Контроль, маска, выдержка, восемнадцать лет дрессировки — всё это кончилось в одну секунду, тихо и без драмы, как кончается воздух в лёгких. Казалось, только что здесь была Алиса Волкова, расчётливая, холодная и безупречная, а потом её не стало, и осталась пятилетняя девочка, которая каждую ночь три месяца подряд плакала в подушку, прижимая к груди маленький портрет в серебряной рамке.

— Мама…?

Она не узнала собственного голоса. Тихий, ломкий, с трещиной посередине, которую нельзя было спрятать ни за какими манерами. Таким голосом Алиса Волкова не говорила никогда, ни с кем и ни при каких обстоятельствах.

Женщина в маске замерла. Протянутая рука повисла в воздухе, глаза за прорезью расширились, и Алиса увидела в них боль.

— Уходи, — слёзно попросила женщина. — Пожалуйста. Сейчас.

Она снова протянула руку.

Алиса шагнула к окну, и их пальцы почти соприкоснулись, когда посреди зала кто-то захрипел, закашлялся и засмеялся — мокрым, булькающим смехом с присвистом, будто в лёгких у того, кто смеялся, было больше крови, чем воздуха.

Она обернулась и увидела четверых зверолюдов, стоявших на коленях посреди зала в лужах собственной и чужой крови. Полностью обращённые, покрытые хитином с головы до ног, с искажёнными мордами, в которых от человеческого остались только глаза и зубы.

Они больше не пытались драться и не пытались бежать. Они просто стояли на коленях и держали в изломанных руках что-то небольшое, размером с кулак, с нитками, которые тянулись к запястьям. Артефакты наливались тусклым свечением, и свечение это разгоралось с каждой секундой.

— Бесссполезно… — прохрипел один из них. — Вссе здесь… сссдохнут…

Громобой стоял в пяти шагах от них. Алиса посмотрела на его лицо и вместо страха почувствовала странное спокойствие, потому что архимаг ухмылялся. Широко, лениво, с таким выражением, с каким взрослый мужик смотрит на ребёнка, пообещавшего набить ему морду. Бурые линии печати на его лице вспыхнули, залив зал коричнево-золотым светом, пол пошёл волнами, и в этот момент артефакты в руках зверолюдов полыхнули белым.

Вспышка ударила по глазам, Алиса зажмурилась, но последнее, что осталось на сетчатке, было не белое пламя артефактов, а лицо Громобоя на котором по-прежнему играла расслабленная ухмылка.

Следом прозвучал грохот, а затем… темнота.

Примерно в то же время. Столица…

Герцог Игнатий Волков мерил шагами свой кабинет. Двенадцать шагов от камина до окна, двенадцать обратно. И с каждым разворотом халат распахивался всё шире, обнажая впалую грудь с редкими седыми волосами. Пятьдесят два года. Из них тридцать — при дворе, двадцать — во главе рода. Достаточный срок, чтобы научиться не показывать своего страха.

Но сейчас он боялся. И ненавидел себя за это.

Его кабинет буквально кричал о внушительном состоянии рода Волковых. Дубовые панели, бронзовые канделябры с гербовыми волками, портреты предков в золочёных рамах… Всё здесь было подобрано с единственной целью: чтобы гость, переступив порог, сразу понимал, с кем имеет дело.

Жаль, что нынешнего гостя этим было не впечатлить.

Предки смотрели со стен строго и неодобрительно — по крайней мере, так казалось Игнатию, хотя он прекрасно понимал, что масло на холсте ничего не чувствует. Но вот убрать портреты было выше его сил. Однажды, лет десять назад, он приказал вынести деда из кабинета. Слуги не успели дойти до двери, а внутри уже скреблось такое мерзкое, тошнотворное чувство вины, что пришлось вернуть раму на место и налить себе порцию виски. Причём двойного.

И с тех пор он больше не пытался избавиться от них.

Взгляд зацепился за изображение деда — Бориса Волкова. Широкие плечи, волевой подбородок, меховая накидка… художник в полной мере отработал свой гонорар, ведь в жизни дед был на голову ниже и на тридцать килограмм тяжелее, но кого это волнует спустя столько времени?

«Что уставился, дедуля?» — подумал Игнатий с внезапной злостью. — «Сам спустил половину родового состояния на походы Александра Второго. Лошади, обозы, жалованье трём полкам из собственного кармана. А Империя даже спасибо не сказала. Зато ты теперь красиво висишь на стене, да ещё и в мехах весь. А внуку расхлёбывай! И не смей строить мне рожи за то, чем я вынужден заниматься, чтобы род не пошёл по миру!»

Дед, разумеется, не ответил. Просто продолжил смотреть с тем же выражением суровой укоризны, с которым смотрел последние тридцать лет. Даже масляные глаза, казалось, говорили: «Я-то хотя бы воевал за честь нашего рода, а не скатывался до сделок с тварями из-за Урала».

Игнатий отвернулся от портрета. Хватит. У него и без мёртвых родственников проблем хватает.

Главная из которых сидела в кресле напротив камина, закинув ногу на ногу и сплетя длинные пальцы на колене. Худое лицо с высокими скулами могло бы сойти за аристократическое, если бы не глаза. Вертикальные зрачки на жёлтой радужке. Они почти никогда не моргали, и к этому просто невозможно было привыкнуть.

В определённых кругах его называли Господином Сумраком. Пятым человеком в организации, о существовании которой большинство жителей Империи даже не догадывались. Да и Волков бы хотел не знать, если бы была такая возможность…

На тонких губах, как всегда, красовалась проклятая усмешка. За два года знакомства Волков ни разу не видел это лицо без неё. Даже когда Сумрак говорил о вещах, от которых нормального человека вывернуло бы наизнанку, уголки губ всё равно неизменно ползли вверх.