Восхождение Морна. Том 6 (СИ) - Страница 18

Я откинулся на спинку стула и позволил себе минуту, чтобы уложить всё это в голову.

Тайная семья. Настоящая, с двумя детьми, которых он навещает три раза в неделю и которых, судя по «волчонку», любит так, как жирные циничные чиновники обычно любить не умеют, но иногда, к собственному удивлению, всё-таки любят.

А теперь вспоминаем: жена в столице, по слухам, из семьи крупного чиновника. Какого именно и насколько крупного, я не знал, но чуйка подсказывала, что копаю в правильную сторону, потому что двенадцать лет на хлебной должности в захолустье просто так не высиживают, для этого нужен кто-то наверху, кто прикрывает и кому ты чем-то обязан. А тесть-чиновник, чью дочь ты бросил скучать в столице, пока сам завёл вторую семью на краю света, это как раз тот тип покровителя, который при определённых обстоятельствах может из покровителя превратиться в могильщика.

Знал ли я это наверняка? Нет. Но и не нужно было знать наверняка, потому что в таких делах достаточно, чтобы сам Гнедич поверил, что я знаю, а дальше его собственное воображение дорисует картину страшнее любой правды.

Причём самое забавное заключалось в том, что использовать этот рычаг по-настоящему я бы всё равно не стал. Шантажировать человека его детьми, ломать семью, пусть даже тайную, чтобы получить место за столом переговоров, это был тот сорт подлости, который в моей системе координат располагался где-то между «плюнуть в колодец» и «ударить лежачего», то есть технически возможно, но после этого в зеркало лучше не смотреть.

Только вот Гнедич этого не знал. И в том-то и заключалась прелесть ситуации: люди, которые всю жизнь жульничают, искренне убеждены, что все вокруг устроены точно так же, и если ты знаешь их тайну, то непременно ею воспользуешься, потому что, ну а как же иначе, для чего ещё нужны чужие тайны?

Так что я был уверен, что комендант додумает за меня всё то, что я никогда бы не сделал, и будет вести себя так, будто нож уже приставлен к горлу, хотя нож спокойно лежит в ножнах и доставать его никто не собирается.

А мне от него нужно-то было всего ничего: правильно представить меня Жилину и после этого не мешать. Для человека, который боится потерять всё, это была смехотворно низкая цена, и Гнедич заплатит её с облегчением.

Помню один мой знакомый тренер говорил: «Лучший шантаж — это тот, при котором никто не произносит слово „шантаж“. Ты просто знаешь, он знает, что ты знаешь, и оба ведут себя как джентльмены, потому что альтернатива не устраивает никого». Грубовато, конечно, но по существу он был прав.

— Хорошая работа, — сказал я Лисе. — Но Марфу и детей мы не трогаем, ясно? Мне не нужно, чтобы комендант меня боялся, мне нужно, чтобы он предпочёл со мной договориться, а не враждовать.

Лиса кивнула, и Дар показал то, чего я не ожидал: облегчение. Небольшое, процентов двенадцать, но настоящее, будто она готовилась к другому ответу и была рада, что ошиблась.

— Поняла, наставник. Никому ни слова.

— Молодец. Свободна.

Она исчезла, а я пошёл наверх переодеваться, потому что до выхода оставалось чуть больше часа, а являться на приём к коменданту в рубашке, пропахшей песком, потом и перьями Сизого, было бы дурным тоном даже по меркам Сечи.

Пока я застёгивал чистую рубашку и пытался привести в порядок волосы, которые после утренней тренировки торчали во все стороны с упрямством, достойным лучшего применения, в голове складывался план вечера, и план этот, при всей его внешней простоте, имел достаточно подвижных частей, чтобы развалиться от одного неверного слова.

Первое: найти Жилина и начать разговор. Обычный, человеческий, без единого намёка на дело, потому что купцы такого уровня чуяли торгашей за километр и инстинктивно закрывались, как устрица при виде ножа. Сначала знакомство, потом интерес, потом дело.

Когда-то я наблюдал за тем, как лучшие агенты работали с потенциальными спонсорами. Они никогда не начинали с денег, всегда с истории, с общей темы, с чего-то, что могло зацепить собеседника лично. Жилин был бывшим ходоком, а значит, Мёртвые земли, Сечь, старые маршруты. Это был язык, на котором он говорил.

Второе: комендант. Давить не нужно, намекать тоже, и уж тем более произносить имя Марфы вслух. Достаточно было дать понять, что я знал больше, чем следовало, и что мне было выгоднее молчать, чем говорить. Один правильный взгляд в нужный момент, одна фраза, которую можно было истолковать двояко. Этого хватило бы. Гнедич не был дурак, он сразу поймет к чему я веду.

Третье: Туров. Кондрат наверняка будет на приёме, потому что пропустить ужин с «высоким гостем» для человека его положения означало бы публично расписаться в том, что он больше не игрок, а значит, мне нужно было успеть поговорить с ним до отъезда.

Туров уезжал, и его физическое присутствие в Сечи переставало быть моей крышей, но связи и имя никуда не девались, и если предложить ему долю в торговле ингредиентами через Жилина, то рекомендация из благодеяния превращалась во взаимовыгодную сделку, а Кондрат Туров был из тех людей, которые уважали выгоду куда больше, чем просьбы.

Я затянул пояс, проверил, как сидел нож на голени, и посмотрел на себя в мутное зеркало, которое Надя повесила в коридоре «для приличия» и которым пользовался, кажется, только Сизый, причём исключительно для того, чтобы проверить, не выпало ли перо из хохолка.

Из зеркала на меня смотрел семнадцатилетний парень с серьёзными глазами и лицом, которое за четыре месяца в Сечи успело загрубеть, обветриться и потерять тот столичный лоск, который и без того был довольно условным.

Пока далековато от грозного аристократа, зато от прежнего Артёма Морна, избалованного наследника, который прогуливал тренировки и считал главной проблемой в жизни выбор между двумя сортами вина за ужином, тоже мало что осталось. Тот мальчишка практически не владел магией, а этот владел тремя стихиями, имел в подчинении людей, готовых по его слову вышибить любую дверь в городе, и смотрел так, что взрослые мужики отводили глаза первыми.

В целом… красавчик!

— Братан! — голос Сизого донёсся снизу. — Братан, ты чё там, помер? Уже без пяти семь! Серафима ждать не будет, она ж тебя заморозит!

— Иду.

Я сбежал по лестнице, подхватил плащ с крючка у двери и вышел на улицу, где Сизый уже переминался с лапы на лапу, подпрыгивая от нетерпения.

— Кстати, — химера зашагал рядом, — а ты знаешь, что про сегодняшний приём на рынке такое болтают? Говорят, комендант кого-то важного принимает, чуть ли не из самой столицы, и что на ужин подадут настоящего жареного кабана, а не ту тушёную дрянь, которой обычно кормят в его резиденции. Кабана, братан! Целого! Представляешь⁈

— Сизый, мы идём на переговоры, а не набивать себе пузо.

— А одно другому не мешает! Между переговорами можно и закусить! Я, между прочим, с утра ничего не ел, если не считать тех двух булок, которые Варька принесла, но это не считается, потому что они были маленькие!

Он продолжал рассуждать о кабане, булках и несправедливости мироустройства, в котором химерам вечно достаются порции «как для воробья, а не для боевого товарища», всю дорогу до Академии, где нас ждала Серафима.

Она стояла у каменного столба ворот, прямая, в платье такого бледно-голубого цвета, что в сумерках оно казалось белым, и даже издалека было видно, что к вечеру она готовилась куда тщательнее, чем хотела бы признать. При виде меня она чуть склонила голову, при виде Сизого слегка приподняла бровь, а при виде того, как Сизый попытался отвесить ей комплимент, начинавшийся со слов «ого, морозилка, ты сегодня…», температура упала так резко, что у химеры на клюве выступил иней, а окончание комплимента замёрзло где-то на полпути между горлом и языком.

— Идём, — сказала она.

И мы пошли…

Кучера я нанял ещё днём, потому что вести Серафиму в платье пешком через половину Сечи было бы свинством даже по местным меркам, а местные мерки, надо сказать, располагались где-то в районе дна Чёрного моря. Экипаж был так себе, единственный в Сечи, который можно было назвать приличным, но Серафима села молча, без комментариев, что по её шкале оценок означало примерно «сойдёт».