Вооружен и опасен: От подпольной борьбы к свободе - Страница 27

Именно там Джек Ходжсон и я каждый понедельник и пятницу в 9 часов утра встречались со Слово и «Доком» (как все звали Даду) для обсуждения наших планов. Я всегда появлялся последним, взбегая вприпрыжку по скрипучей лестнице на третий этаж. Поскольку я неизменно опаздывал на несколько минут, то обнаруживал их старомодно поглядывающими на часы и намеревающимися сделать мне мягкий выговор. Слово всегда подшучивал надо мною, когда мои бывшие товарищи по подполью последующего периода хвалили меня за пунктуальность – качество, которым я обязан тем трём старым «заговорщикам».

– Так, начнем работать, – обычно предлагал Даду, вежливо кивая Слово.

Тот жизнерадостно, с шуткой, которая никогда не была далеко от его рта, доставал из портфеля объёмистую папку. Затем он раздавал перепечатанные копии сообщений, полученных от нашей подпольной сети в Южной Африке, или от помощников Тамбо из Лусаки, или из Дар-эс-Салама, или ещё откуда-нибудь из Африки.

Сами сообщения приходили на какие-то «безопасные» адреса в Лондоне или в тихих деревнях в английской «глубинке». Исходное сообщение представляло из себя внешне невинное письмо чьему-то другу или родственнику. На обратной стороне страницы был тайный текст, написанный невидимыми чернилами. Форма адреса указывала, какие невидимые чернила использовались и, соответственно, какой проявитель требовался для того, чтобы выявить тайное послание. «Моя дорогая тетя Агата» указывало на один тип. «Дражайшая тетушка Агги» – на другой. Мы использовали различные химикаты, обычно растворявшиеся в спирте или в дистиллированной воде. Наш корреспондент обычно использовал чистое перо для того, чтобы написать тайный текст. Затем лист бумаги подвергался обработке паром из чайника, чтобы устранить какие-либо следы пера. После того, как бумага высыхала, на ней писался или печатался какой-то невинный текст.

Проявителями для наших подпольных оперативных работников внутри Южной Африки могли быть такие простые вещи как средство для очистки плиты, слегка распыленное над листом. Через несколько секунд секретный текст появлялся на свет. Другие проявители включали в себя раствор каустической соды или это могла быть даже капля крови, растворенная в нескольких миллилитрах дистиллированной воды. Проявителем пропитывался клочок ваты, которым слегка протирали страницу, после чего появлялся яркий оранжевый или жёлтый текст.

Проявление невидимых текстов и подготовка писем нашим тайным корреспондентам было задачей, требовавшей много времени и специальных знаний. Этой работой занималась Стефания Кемп, которая в то время была замужем за Альби Саксом. Стефания отсидела какое-то время в тюрьме за диверсионную деятельность в Кейптауне.

В скудно обставленной мебелью комнате Даду, за окном которой умиротворяюще гудело уличное движение и пешеходы глядя под ноги шли по своим обычным делам, разворачивалась странная шарада, сопровождавшая изучение еженедельной почты. Исходя из предположения о том, что в комнате Даду установлены подслушивающие устройства, мы проводили наши заседания с помощью набора жестов, кодовых слов и написания наиболее щекотливых деталей на чистом листе бумаги.

«Хорошо, – обычно говорил Слово, заканчивая обсуждение определённого пункта повестки дня, – мы напишем X, чтобы он ожидал курьера… – затем он показывал нам листок бумаги, на котором была написана дата, – на обычном месте встречи».

Пока Слово, прищурившись, смотрел на нас через очки, я иногда вставлял поправку: «Курьеру, возможно, потребуется отпроситься с работы, поэтому мы должны добавить… дней к… этой дате». И я поднимал соответствующее количество пальцев как какой-то педантичный судья на танцевальном конкурсе.

В обеденное время мы часто ходили вместе в трактир, обычно в излюбленное место Дока – соседний «Доблестный солдат».

После смерти Джей-би Маркса «Док» стал председателем ЮАКП. Он пользовался большим уважением в Движении и в международном плане, однако он был скромным человеком. Он был высокого роста и выглядел как государственный деятель, с большим лбом и клочковатыми седыми волосами, расчесанными на пробор в традиционном стиле. Он был всегда одет официально в тёмный костюм с галстуком и неизменной гвоздикой в петлице. Он был «старомодным» коммунистом, как Джек, для которого Советский Союз был вне упрёков.

Из моего опыта общения с ними я сделал вывод о том, что такие коммунисты, как Даду, Слово и Ходжсон являлись очень цельными личностями. За многие годы Даду пропустил через свои руки миллионы долларов и фунтов стерлингов, предназначенных для нашего Движения. Но ни один пенс не «прилип» к его рукам.

Мне много раз приходилось помогать ему забирать или отвозить хрустящие долларовые банкноты в потертом старом портфеле. Мы в шутку называли эти деньги «золотом Москвы». Однажды я тайно встретился с ним в транзитном зале парижского аэропорта Шарль де Голль. Мы ловко осуществили мгновенный обмен нашими портфелями. Ему было в это время почти 70 лет. Док прибыл одним международным рейсом, а я – другим, из Хитроу. Мы сели рядом и у нас были одинаковые портфели. Однако мы делали вид, что не знаем друг друга. Он сидел, потягивая свою трубку и читая газету. Я забрал его портфель и не торопясь отправился на рейс, вылетавший в Африку.

Джо[22], который был младше остальных на десять лет, был более открытым человеком и мыслителем с гибким умом. Его жена, Рут Ферст, была особенно критически настроена. Она вынуждала его постоянно сомневаться и заставляла заниматься острыми вопросами коммунистической теории. И это было в те времена, когда такое критическое осмысление считалось ересью. В результате он стал открывателем новых путей и в теории, и в стратегии не только в нашем Движении, но и в международном коммунистическом движении. Он сочетал теоретический дар с большими организаторскими способностями и был движущей силой нашей работы по Южной Африке из Лондона и по реорганизации партии. Он был полной противоположностью устоявшемуся представлению о коммунистах как о мрачных и беспощадных догматиках. Он обладал теплом подлинной человеческой личности, чувством юмора и способностью к остроумным поворотам в высказываниях. Он первым назвал «Общину воскрешения» отца Тревора Хаддлстона[23] в Йоханнесбурге «Общиной восстания»[24]. Он обладал способностью поворачивать самое скучное собрание так, что оно заканчивалось очень живо и весело. Он удивил меня, заявив ещё в 1966 году, что большинство представителей восточноевропейских коммунистических партий, с которыми ему приходилось встречаться, не были коммунистами в нашем понимании этого слова. Они были функционерами системы, ориентированными на то, чтобы делать карьеру. Я обратил внимание, однако, что он не использовал унизительный термин «аппаратчик», который предпочитала Рут Ферст.

Док испытывал огромное уважение к Джо, но иногда чувствовал себя неуютно, когда его ближайшее доверенное лицо критиковал официальные марксистские принципы. Один из таких случаев был в 1974 году, когда Джо Слово опубликовал вызвавший противоречия анализ некапиталистического пути развития.

Когда в 1968 году началась «чехословацкая весна», Дубчек производил хорошее впечатление на меня. Как бы я ни был просоветски настроен в то время, на меня произвела сильное воздействие та волна поддержки нового типа социализма, который он олицетворял. В ходе последовавших дебатов я обнаружил, что все мои старшие товарищи, а также мои руководители были разочаровывающе ограничены в отношении этих событий. В конце концов меня убедили, что у Советского Союза не было иного выбора, нежели предотвратить то, что многие из нас рассматривали как сползание к контрреволюции. Я позже сожалел о своих колебаниях, вызванных аргументами, смешивающими интересы СССР и интересы истинного социализма. Но в те дни эти вещи были синонимами. Действия, предпринятые Брежневым, привели только к отсрочке кризиса социализма, который последовал позже. Если бы реформам Дубчека было позволено продолжиться, из опыта 1968 года многое можно было бы извлечь. Я понял, что утверждение независимости мышления может потребовать больше мужества, чем преодоление страха перед вражескими пулями.