Вольно, генерал (СИ) - Страница 61

Весь мир превратился в одну большую похоронную процессию. Слышался звон привязанных к гробу траурных бубенцов.

— Мо… — убито просипел генерал, упав на колени. Время остановилось. Вместе со стрелками разлетевшегося циферблата в уши врезалась притаившаяся вечность. Люциан бы взял и с удовольствием пронзил одной из них Сердце Мира, нагло продолжающее биться назло погибшим.

Молох был прекрасен. Вечность искусно зафиксировала его на операционном столе изголодавшейся смерти. Ей не терпелось превратить его в гниль, нажравшись ещё свежего мяса и напившись ещё обжигающей глотку едкой крови. Чума во время пира. Бубоны выскакивали прямиком на душе. Люциан хотел нахлебаться гноя и последовать за Молохом. Отбить себе билет к Харону ради романтического круиза по Лете. Последнего круиза.

Скорбь стала трещиной в цветущем саде взлелеянной пороками души. Из бездны доносились звуки панихиды, и хотелось падать, падать, падать всё глубже, лететь вниз головой, чтобы обрести покой. Раствориться в червивой могильной земле. Чтобы набат в голове затих, и его бы сменили ангелы с мелодичными голосами. Они гораздо лучше стонов боли и неудержимого горя.

Вместе с Молохом умирала часть мира. Люциан чувствовал себя так, будто судьба медленно сдирала с него кожу. Чем дольше он смотрел на уходящую в Инферно тьму, тем меньше оставалось кожи на теле. Генерал молчал. Грудь пробило насквозь. Казалось, в зиящую на месте сердца дыру можно было легко просунуть руку.

Моргенштерн на свинцовых ногах подошёл к поверженному демону и вытащил меч. Он обязательно вернёт его владельцу. И блеск лезвия — последнее, что будет даровано врагу. Его ослепит сияющая красота неизбежной гибели. Горькую судьбу подсластит месть.

Люциан с любовью обнял Молоха. Улыбнулся. Закричал, что было сил. Боль взлетела ввысь, окрылённая отчаянным воплем. Генерал любил каждый кусочек мёртвого льда.

Он с удовольствием превратит мир в пепел.

***

Люциан проснулся в поту от сильной тряски. Не понимая, где находится, он начал пихаться и что-то ворчать. Упирался в чью-то твёрдую грудь. Этот кто-то хмыкнул и заломил ему руки, подмяв под себя.

— Спокойно, жеребец, спокойно, — затараторил Молох, что есть сил сдерживая Люциана. — Что на тебя нашло?

Голос главнокомандующего стал глотком воздуха на дне океанической впадины, полной злых чудовищ. Люциан уткнулся в подушку и нервно рассмеялся — и так резко повернулся, что Молох опешил.

— Когда я уходил на кухню, ты был спокоен. Что, черт побери, произошло за эти полчаса? Ты так стонал, что я подумал: тебя убивают, — проворчал главнокомандующий. Генерал бросился на него и уткнулся носом в волосы. Он был живым. Восхитительно горячим.

Люциан не очень любил день всех влюблённых, поскольку в канун праздника Кровавый Валентайн устраивал парам испытания, реализуя их глубинные страхи. Сон — мизер из того, что могло приключиться. По легенде Валентайн воссоединился со своей половинкой лишь после того, как одолел все ужасы. Эта участь постигла его после ссоры с Сатаной, проклявшего его. Кровавый Валентайн стал отвратительным чудовищем, преследующим многих в кошмарах. Благодаря нему расторгались слабые союзы. Демоны редко заключали брак, поэтому радовались дню Кровавого Валентайна и просто дарили друг другу символические подарки. Но вот для Люциана это стало неприятной неожиданностью. Его до сих пор трясло.

— Ты… Ты… Тоже видел?…

— Не спрашивай, — покачал головой Молох. Он хмурился: что-то утаивал. Ему казалось разумным умолчать, что как раз на кухне его настиг Кровавый Валентайн.

Образ Люциана, изменяющего ему с целой группой любовников, до сих пор жил в голове. Главнокомандующий помнил мерзкий вкус предательства. Голыми руками он расправился с каждым, оставив Моргенштерна на десерт. Раскрасил все стены в дивный красный цвет, не пожалев материала. Создал рельеф из плоти и внутренностей, как талантливый архитектор, отдающийся картине. Он расписывал комнату в цвет агонии под музыку диких криков, оглушённый праведным гневом. С любовью разрывал каждую жилку, каждую ничтожную венку. Молох не сразу понял, что это наваждение, и принял театр за чистую монету.

— Не бойся, — твердил он дрожащему видению. — Я буду жестоко убивать всех твоих любовников прямо перед тобой, но… Лишить жизни тебя я не смогу. Не сейчас. Может, даже через сотню лет не смогу, — бормотал Молох низким голосом, задыхаясь от гнева и обиды. Вид заиметого, но не им Моргенштерна ослеплял, обескураживал, погружал в отчаяние. Главнокомандующий изнемогал от каждой секунды, которую не мог потратить на возмездие.

Мысль, что его норовистый и наглый Люциан — не его, убивала страшным ядом. Это выбивало из-под ног землю. Это невозможно. Невозможно. Слишком долго он привязывал к себе прекрасного молодого мужчину. Захватывал крепость день за днём, основательно и старательно, наслаждаясь каждым сантиметром присвоенной территории. Дорожил не только тронными залами, слепящими позолотой, но отхожими местами, отвращающими тупое большинство. Любил шероховатость стен и звон цепей узников по ночам. Усмехался наигранной пышности балов. И упивался сладостью вина на губах свергнутого монарха.

И мысль о том, что в одно мгновение заговор мог лишить его этой власти, сводила с ума. Нет, он неспособен сжечь Москву, чтобы та принадлежала только ему. Слишком красивы соборы, слишком приятны тёмные улочки.

Конечно, умирало доверие. Раз и навсегда. Главком никогда не прощал. Он бы никогда не смог относиться к Люциану, как раньше. Измена была топором, срубившим голову последнему ребёнку. Последний гвоздь в душистый дубовый гроб, чтобы навсегда лечь спокойно. Наслаждаться кровью, дурманящим железным ароматом, и не размышлять о том, что правильно. Больше никогда. И визиты на могилу израненной души считались бы дурным тоном.

Сейчас всё иначе. Люциан сидел перед ним. Искал утешения. Искал не у кого-то, а именно у него. Обнимал, вдыхал запах, нащупывал реальность, чтобы отцепиться от вонючих щупалец кошмарного сна. И пах Моргенштерн только им. Засосы на залюбленной шее только его.

Молох всматривался в мутные глаза генерала и гладил его по щекам. Это успокаивало Люциана — постепенно он начал улыбаться.

— Как же я ненавижу этот чёртов день Кровавого Валентайна.

Молох усмехнулся и тут же поцеловал его. Мало кто знал истинную суть праздника.

Предпочитали иллюзию. Что за ерунда: выражать свою любовь всего раз в году? Если бы в мире демонов день всех влюблённых проходил, как у людей, то у Молоха и Люциана праздник был бы каждую встречу. Каждую секунду, когда они смотрят друг другу в глаза. Или когда Молох считает количество кровоподтёков от кнута на спине Моргенштерна. Или количество минут до времени, когда можно вновь заставить его умирать от боли. Или наслаждения.

Главнокомандующий чувствовал сильный эмоциональный подъем, но не знал, как его выразить. Так чувствует себя золотая клетка, боящаяся опустеть. Однажды птичка выпорхнет, и ничего не останется. Все чувства концентрировались в одном слове, перетертом много раз теми, кто забыл его истинное значение. Они забыли, что это слово не употребляется в рыночных отношениях, которые сейчас называются личными. В обществе его вообще не произносят, настолько оно интимное. Если оно вертится на языке, ты навеки проклят самым сладким и убийственным проклятием.

Молох прошептал это слово, и Люциан почувствовал, как заветный набор звуков пронзил сердце. Приторный яд попал в кровь и отравил голову. Сердце забилось быстрее, чтобы отрава попала в каждую клетку.

Люциан отдал часть себя взамен, прибавив это слово. Он прижался к Молоху так близко, как смог, и замолчал, уткнувшись в шею. Главнокомандующий погладил мужчину по бедру, и на коже появилась демоническая печать. Люциан усмехнулся, ведь демон мог нанести её гораздо больнее.

— Я думал, ты вырежешь её ножом или вроде того.

— Долго, — отмахнулся Молох и закрыл собой свет. — Нельзя заставлять принцессу ждать.