Вольф Мессинг. Видевший сквозь время - Страница 9

– Замечательно! – улыбнулся доктор Абель и потер руки. – Перший класс! К черту эти кунсткамеры, восковые фигуры, хрустальные гробы! Ну-ка, попробуем, пан Мессинг! Вы мне что-то приказываете, а я выполняю. Идет?

– Не знаю, получится ли… – смущенно улыбнулся Волик.

– Давай, давай. Только что-нибудь погрубее. Ячеловек туповатый, тонких мыслей не улавливаю.

Волик сосредоточился, потом взглянул на Абеля большими черными глазами, которые, казалось, стали еще больше, и в глубине их гасли и вспыхивали искры.

– Готово… – тихо сказал он.

Доктор Абель некоторое время стоял неподвижно, потом закрыл глаза, открыл их снова и медленно пошел к двери. Волик остался на месте, глядя ему в спину.

Доктор вышел в коридор, прошел до двери, открыл ее и вошел в столовую, огляделся, затем двинулся к столу, накрытому белой накрахмаленной скатертью, на котором стоял никелированный прибор с солонкой и перечницей, подумал, взял солонку и вышел из столовой.

– Ты приказал мне принести это? – спросил Абель, входя в кабинет.

– Это солонка?

– Солонка… – пожал плечами доктор.

– Плохо, – вздохнул Волик. – Я просил вас принести перечницу…

– Я же говорил – попроще, погрубее, – усмехнулся доктор. – Я тонких мыслей не улавливаю… Брось, Волик, все отлично! Просто я бессознательно сильно защищался. А может, и сознательно – в знак подсознательного протеста.

– Все равно, получается, результат не чистый. Я же просил вас принести перечницу, а вы принесли солонку.

– Да они же одинаковой формы, и крышечкиодинаковые, обе хрустальные! – возразил доктор. – Ну хорошо, предположим, не совсем чисто… но это ноль целых три десятых процента неточности! Это такая мизерная неточность!

– И все-таки неточность, – упорствовал Волик, и теперь он выглядел не беззащитным подростком, а решительным, непреклонным ученым. – Вы не против, если мы попробуем еще раз?

– Извольте, пан Мессинг, готов до бесконечности, – вскинул руки Абель. – Приказывайте…

И вновь Волик уставился на доктора расширившимися черными большущими глазами.

– Готово…

Абель закрыл глаза, подумал и снова медленно пошел из кабинета, открыл дверь, вышел. Волик напряженно смотрел ему в спину.

Доктор вышел в коридор, постоял секунду, оглядываясь, и направился в прихожую. Остановился перед вешалкой, отделил от висящей одежды светлый плащ, достал из кармана перчатки, некоторое время думал, глядя на них, затем положил правую обратно в карман плаща и с левой перчаткой вернулся в кабинет.

– Это? – поинтересовался Абель.

– Какую вы взяли, правую или левую?

– Левую. Что, опять ошибся?

– Правильно… – расплылся в улыбке юноша.

– Что и требовалось доказать! – Доктор подбросил перчатку к потолку, ловко поймал ее. – Вперед, солдаты! Поют нам трубы, и барабан зовет в поход!

Волик обессиленно сел на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. На его лбу выступила испарина, он поморщился от боли и пальцами дотронулся до висков. И будто сквозь вату услышал голос доктора:

– Что такое, Вольф? Тебе плохо?

– Ужасно болит голова…

– Ну-ка… – Доктор подошел к Волику, стал пальцами массировать ему голову. – Ну как, так легче?

– Да, спасибо… – едва слышно ответил Волик.

– Да, пан Мессинг, за все на свете, к сожалению,приходится платить. А за такие способности – втройне… Я думаю, дружище, хватит с тебя этой кунсткамеры, хрустальных гробов и прочей чепухи. Тем более, что заработки совсем не те, на которые я рассчитывал. Что ты хочешь, Вольф, нищая страна, люди не могут больше платить за билеты, чем они платят. Разве нас с тобой это устраивает? Разве в этом смысл жизни?

– А в чем же смысл жизни?

– В победах! В славе! Наполеон Бонапарт знал это лучше всех! Что нам нищая Варшава?

– Вы хотите ехать в Берлин? – спросил Волик, не открывая глаз.

– Гм-гм, простите, пан Мессинг, все время забываю, с кем имею дело. Да, дружище, мы поедем в Берлин! Вся европейская высшая элита обитает там! Художники! Литераторы! Артисты! Ученые!

– Раньше вы говорили, все это находится в Париже, – улыбнулся Волик.

– И в Париже тоже! Но Берлин ближе! В Берлине любят представления! Любят театр! Любят необычных людей! А ты как раз и есть тот самый необычный человек. А если ты станешь знаменитым в Берлине, ты скоро станешь известным на весь мир!

Доктор перестал массировать голову Волика, прошелся по кабинету и резко обернулся:

– Ну что, решено? Мы с тобой, пан Мессинг, поедем в Берлин!

– В Берлин?

– А о чем я с тобой только что разговаривал? Ты не слышал? Ты спал, что ли, Вольф?

– Я смотрел Берлин, – улыбнулся Волик. – И он мне понравился. Я видел большой зал, полный зрителей… освещенный огромными люстрами… я видел себя на сцене… в белом смокинге… Едем в Берлин, пан доктор.

Польша, 1939 год,

немецкая оккупация

К утру карета выехала к небольшой железнодорожной станции.

Вдруг Цельмейстер встрепенулся, достал из-под сиденья саквояж, открыл его и стал рыться внутри.

– Что вы там ищете? – спросил Кобак.

– Вот… – Цельмейстер вытащил из саквояжа несколько пачек ассигнаций. – Это деньги, друзья мои. Неизвестно, как дальше сложится, где мы окажемся и будем ли вместе… Возьмите, Лева. – И Цельмейстер протянул Кобаку две пачки. – Здесь в каждой пачке по двадцать тысяч марок.

– Если вы так считаете… – смутился Кобак.

– У вас же нет денег с собой?

– Кое-какая мелочь есть…

– Вот и берите.

Кобак взял пачки, а Цельмейстер уже протягивал две пачки Мессингу:

– Возьмите, Вольф. И спрячьте получше…

– Зачем?

– А мало ли что… На всякий поганый случай, – улыбнулся Цельмейстер. – В пальто под подкладку спрячьте. Прошу вас, Вольф, послушайтесь глупого Цельмейстера.

Мессинг взял деньги, спрятал их в карман пальто.

– Нет-нет, за подкладку, – запротестовал Цельмейстер. – Ну-ка снимайте пальто.

Мессинг досадливо поморщился, но повиновался. Цельмейстер взял пальто, вывернул его, ловко надорвал вверху под карманом подкладку и запихнул туда пачки ассигнаций. Встряхнул пальто и вернул его Мессингу.

Они подъехали к станции. Небольшое деревянное строение с длинным рядом освещенных окон. Рядом водокачка, деревянный сарай-склад, конюшня с распахнутыми воротами. У входа в здание станции горел подслеповатый фонарь, его обтекало седое облако водяной пыли.

Кучер остановил. Путники выбрались наружу.

– Держи, Янек. – Лева протянул кучеру деньги. – Спасибо.

Кучер пересчитал деньги, проговорил гулко:

– Премного благодарен, пан.

– Будь здоров, Янек… – Лева Кобак помахал ему рукой, кучер дернул вожжи, и карета медленно покатила.

– Когда поезд до Варшавы? – спросил Цельмейстер железнодорожного служащего. – Или уже не ходят?

– Ходят… Только когда он пройдет, сказать вам не могу, уважаемый пан, – ответил пожилой железнодорожник.

И в это время в глубине дороги сверкнули фары и послышался треск моторов. Железнодорожник с тревогой посмотрел в ту сторону и обернулся к Цельмейстеру:

– У вельможных панов есть документы?

– Ну, есть, конечно… А для чего? Это кто едет? – спросил Цельмейстер.

– Немцы. Патруль. Вам и документов не нужно – достаточно взглянуть на ваши лица, – сказал железнодорожник, посмотрев на Вольфа, Цельмейстера и Кобака. – Пойдемте со мной. Скорее. – И он быстро направился ко входу в станционное здание.

Мессинг, Цельмейстер и Кобак заторопились за ним. Они вошли в небольшой зал ожидания, где толпилось до полусотни человек. Железнодорожник подошел к дверце рядом с окошком кассы, вошел внутрь, и друзья проследовали за ним.

Все трое прошли небольшую комнату с кроватью, столом и шкафом. Железнодорожник отодвинул в сторону большой деревянный щит с расписанием поездов и открыл потайную дверь, оклеенную теми же обоями, что и стены. Жестом он указал на черный просвет.

…К станции подкатили три мотоцикла с немецкими автоматчиками. Пятеро автоматчиков попрыгали на землю и не спеша направились ко входу на станцию.