Вокруг Чехова - Страница 35

у нас на Луке, он писал стихи. Ему была отведена здесь отдельная комната, которую

барышни украшали цветами; ранним утром он усаживался за стол и начинал сочинять,

читая каждую свою строку вслух. Иной раз казалось, что это он звал к себе на помощь, и

кто-нибудь действительно бросался к нему и этим его самого приводил в удивление.

Он очень любил все мучное, и наша мать, Евгения Яковлевна, старалась

закармливать его варениками, пирогами и тому подобными блюдами, и часто случалось,

что после этого он ложился на спину и начинал стонать от боли. Антон Павлович спешил

к нему с грелками, строго-настрого запрещал ему увлекаться едой, но старик забывал об

этом при каждом следующем сеансе. Вечно бедный, вечно нуждавшийся, он вдруг

неожиданно разбогател: года за полтора до смерти он получил миллионное наследство,

уехал в Париж, где его видели в цилиндре и щегольски одетым, но судьба тяжко

посмеялась над ним и показала ему язык: нашелся настоящий наследник, и все капиталы

были от Плещеева отобраны, и он оказался опять таким же полунищим, каким был и до

получения наследства. Он умер вскоре после этого, в сентябре 1893 года, в Париже,

но тело его привезли в Москву и предали земле в Новодевичьем монастыре, недалеко от

того места, где впоследствии был похоронен брат Антон.

Г. М. Линтварев, пианист.

Фотография 1880-х годов.

Публикуется впервые.

Дом-музей А. П. Чехова в Сумах.

С Линтваревыми установились превосходные отношения. Как и в Бабкине, и здесь

преобладала музыка и разговоры о литературе, в особенности когда на Луку приезжал М.

Р. Семашко, о котором я упоминал выше. Ловили рыбу и раков, ездили на челнах к

мельнице и по ту сторону реки в березовый лес варить кашу; брат Антон много писал, но

жизнь на Украине почему-то не давала ему столько тем, как в предшествовавшие годы в

Бабкине: он интересовался ею только платонически. Правда, учительница Лидия

Федоровна обогатила его здесь такими фразами, как «липовая аллея из пирамидальных

тополей» и «черкесский князь ехал в малиновом шербете в открытом фельетоне», но,

кажется, этим дело и ограничилось. На Луке Чехов писал уже на готовые, привезенные с

севера темы и окружавшую его жизнь наблюдал только этнографически.

Не успел уехать Плещеев, как приехал на Луку писатель Казимир Станиславович

Баранцевич.

Это был скромный лысый человек, далеко еще не старый, всю свою жизнь

трудившийся до пота лица и вечно бедствовавший. Начал он свои бедствия, как я слышал,

с приказчика, торговавшего кирпичом, затем стал писать, быстро выдвинулся вперед,

обратил на себя внимание критики, включившей его в трио «Чехов, Баранцевич и

Короленко», но бедность, большая семья и необходимость служить в Обществе конно-

железных дорог в Петербурге отвлекли его от литературы, и он мало-помалу ее оставил.

Бедняге приходилось каждый день вставать в четыре часа утра, а в пять уже быть в

конторе и снабжать билетами всех кондукторов. Впоследствии он издавал детский журнал,

кажется, носивший название «Красные зори», но журнал этот отличался очень бледною

внешностью и успеха не имел. Никогда не выезжавший из Петербурга дальше Парголова и

Озерков, Баранцевич вдруг осмелел, набрался духу и катнул к нам на Украину. Как он

почувствовал себя у нас, можно легко себе представить. Он был приятным собеседником,

несколько сентиментальным, но от него веяло необыкновенной порядочностью, и когда он

с неохотой, под давлением обстоятельств, уехал от нас обратно в свою контору конно-

железных дорог, позабыв у нас, к тому же, свои брюки, то мы вспоминали о нем еще долго

и, рассчитывая, что позабыть где-нибудь вещь – значит вернуться туда еще раз, поджидали

его возвращения на Луку, но напрасно.

После Баранцевича на Луку приезжали А. С. Суворин и артист П. М. Свободин.

Дружба с этими лицами началась у брата Антона со времени постановки его пьесы

«Иванов» на Александринской сцене в Петербурге, и хотя с А. С. Сувориным он был

знаком еще несколько раньше по своему сотрудничеству в «Новом времени», приезд

старика на Луку еще более укрепил их дружбу. Они близко сошлись. Не разделяя взглядов

«Нового времени», Антон Чехов высоко ценил самого Суворина, от-деляя его от

газеты, и дорожил его дружбой. В течение нескольких лет он писал ему искренние письма,

высказывая в них свои заветные мысли и переживания, которые доказывают близкие

отношения, существовавшие между старым публицистом и молодым писателем.

Верстах в полутора от усадьбы, в которой мы жили, находилась большая вальцовая

мельница о шестнадцати колесах. Стояла она в поэтической местности на Псле, вся

окруженная старым дубовым лесом. Сюда-то и ездили на простом, выдолбленном из

обрубка дерева челноке Чехов и Суворин на рыбную ловлю. Целые часы они простаивали

у колес мельницы, ловили рыбу и разговаривали на литературные и общественные темы.

Оба из народа, оба внуки бывших крепостных и оба одаренные от природы громадными

талантами и отличавшиеся редкой образованностью, они чувствовали друг к другу

сильную симпатию. Эта дружба повлекла за собой громадную переписку, которая

продолжалась затем долгие годы и кончилась только во время известного процесса

Дрейфуса, когда «Новое время» резко и недобросовестно стало на сторону его

обвинителей.

Старик до самой смерти продолжал любить Чехова, но охлаждение со стороны

молодого писателя, начавшееся еще за границей, во время самого разбирательства дела

Дрейфуса, продолжалось и в России. Не разрывая сразу, Чехов переписывался с

Сувориным все реже и реже; время, отделявшее их друг от друга, пространство тоже

делали свое дело, и, наконец, переписка эта, содержавшая в себе столько удивительных

мыслей, столько новых и оригинальных суждений и так характеризовавшая Чехова как

мыслителя, прекратилась совсем. Литература, суд, управление, общественная жизнь – все,

что глубоко захватывало Антона, вызывало в нем живой интерес, находило отражение в

переписке его с Сувориным.

Сын простого солдата, сражавшегося при Бородине Суворин выдержал

экзамен на звание

Мих. П. Чехов в усадьбе Линтваревых «Лука».

Фотография 1890 г.

приходского учителя и занимался педагогией в уездных училищах Боброва и Воронежа.

Но влечение к литературе заставило его писать то стихи, то прозаические пустячки и

помещать их в разных столичных журналах, пока наконец он не сделался в начале

шестидесятых годов постоянным сотрудником в «Русской речи», издававшейся известной

графиней Салиас, и не переехал в Москву. Он очень любил вспоминать об этом времени и

часто мне о нем рассказывал. Он имел привычку во время таких рассказов ходить взад и

вперед по комнате, и я помню, как я уставал, следуя за ним, но всегда слушал его с

большим удовольствием. Он рассказывал очень образно, с тонким юмором, пересыпая

свою речь удивительными сравнениями, и часто делал отступления в сторону, так как его

то и дело осеняли все новые и новые мысли. Он рассказывал мне, как, приехав в Москву,

он попал в самую тяжкую бедность. Надежды на литературный заработок, который

обеспечил бы его в столице, не оправдались, и ему пришлось поселиться не в самой

Москве, а за семь верст от нее, в деревне Мазилово, и каждый день босиком, для

сбережения обуви, ходить в город в редакцию. Когда забеременела у него жена и не было

даже копейки на акушерку – а роды уже приближались, – он пришел в отчаяние и, не