Вне имён - Страница 9

То ли «Николай», то ли «инвалид Владик».

– Блин! – Эйджен смотрела на Марию с досадой. – Скучно… Снова – трудотерапия, клеить коробки… Потом – сон среди дня. Жрать три раза… Бурду всякую. Я тут скоро превращусь в толстую свинину!

– В свинью, хочешь сказать?

– Ага! А есть разница?

– Наверное, в этом случае – нет. Эйджен, а кто эта новенькая из общей палаты, которая всё время плачет?

– Эта? Кажется, Ангелиной зовут. А что?

– Мне её страшно жаль. Что с ней?

– Она…Политическая. Кажется, что-то подожгла.

– А что с Галиной, тоже новенькой, из «надзорки»?

– Та – действительно без крыши. Её скоро в нашу палату переведут. Только в нашей есть кровать свободная. У неё, как санитарки между собой говорили, «сезонное обострение», а лечить её – бесполезно; это не лечится. Чуть-чуть притихнет – сразу отпустят. Дуракам везет.

Они сидели в так называемой «гостиной»: в обширном помещении, в котором «гуляли» более-менее свободные пациенты (не из общей, «надзорной», палаты). Здесь же, по утрам, проводили так называемую «трудотерапию», тут же три раза в день выдавали пищу, тогда в стенке окошечко раздачи открывалось. Огромный плазменный телевизор тоже висел тут, высоко, на стене. Непонятно, для кого он был установлен: днем он был всегда выключен.

– Эйджен!

– А?

– Ты… Помнишь, как мы вчера кино смотрели? Про психушку. Смешно в психушке про психушку смотреть, правда?

– «Пролетая над гнездом кукушки»… Нет, я такое не люблю. Мне больше мульт про гестапо понравился.

– Ну, всё равно… Как ты думаешь, если бы всех, кто здесь находится, взяли бы и отправили куда-нибудь на волю, на море, в лес, в нормальные условия жизни…То, быть может, у всех у них психика восстановилась бы?

– Не знаю. Вряд ли. Хотя… Кто его знает. Это был бы совсем другой мир.

– Иногда я хочу в другой мир. До того хочу, что даже согласна была бы… Для этого умереть.

– Это – моя область. Это – я суицидник. А ты… Ещё помиришься со своим Николаем.

– Правда?

– Всё может быть.

– Сегодня – тоже попросимся кино ночью смотреть?

– Ага. Сегодня Настенька дежурит. Я её почти что люблю. Она разрешит.

– Смотри, кажется, снег падает!

– Действительно!

Они подошли к окну.

– Говорят, здесь стёкла особые. Бронебойные. Не вышибешь. Ты кромсала когда-нибудь тонкое стекло руками? Ну… Если бокал в руках сильно сжать…

– Нет, – Марию передернуло.

– А это – толстое… Или же – высокопрочное. Одна пациентка в «надзорке» подбежала к окну и успела удариться об него всем телом.

– И – что?

– А ничего. Оттащили и привязали к кровати. И магнезию вкололи. А стекло не разбилось.

– Хочешь, я тебе ещё одну тайну открою? О себе что-то расскажу, – помолчав немного, сказала Эйджен. И, не дождавшись ответа от Марии, которая вдруг призадумалась, добавила:

– Я стихи пишу. Иногда. Сегодня тоже написал. О тебе. Прочесть?

– Наверное, не надо.

– Почему? Боишься, что не понравятся?

– Ага…

– Чушь. Слушай:

Ты – роза печали ясной.

А я – чертополох на поле.

Судьба тебе – быть прекрасной.

А мне – быть грозой и болью.

Ах, если бы мне не думать,

И не завидовать чёрно.

И не душить тебя дурью,

И не издеваться томно.

Ты – словно звезда в ненастье.

Но мне не нужны звёзды.

Влюбляться в тебя – напрасно.

Но и не влюбляться –

Поздно.

– Перестань, Эйджен! Ты фантазируешь, но я-то здесь при чем? Слова – это просто вода. И чувства – просто вода. Но, бывает, отрываешься от берега, и плывешь по ним вдаль; что-то напридумываешь, вообразишь – тут оно с тобой и случается… Мы придумываем любовь. Иногда – так нелепо придумываем… Я не звезда и не роза, Эйджен. Я – пациентка психушки. Мы обе – пациентки психушки.

– Вот ты и проговорилась: «обе»… Ты считаешь меня обычной девушкой? Только, у которой поехала крыша… Ты скоро, наверное, посоветуешь мне, как это делали другие, одеть красивое платье и танцевать перед зеркалом, внушая себе, что я – принцесса?!

– Я не верю в вербальную мотивацию, в аффирмации там всяческие и подобную чушь… И позитивная психология мне чужда. И я не знаю, что нужно тебе в этой жизни. И не хочу тебя учить. Будь собой. И делай, что хочешь, но не цепляй других, тех, кто абсолютно ни при чем. Я пройду мимо, и, когда это произойдет, то недели через две ты забудешь обо мне, что я вообще была. Просто тебе здесь скучно и нечем заняться.

– Противная! А если я отыщу тебя после, на свободе?

– Это будет – не к добру. Мне тут уже говорили, что ни с кем, когда выйдешь, лучше не поддерживать отношений, не встречаться: примета плохая. И, конечно же, ничего здесь не забывать.

– Это Люська из соседней палаты сказала?

– Наверное.

– Она – знает, она здесь – не первый раз. Её муж сдает. Сам доведет до истерики, а потом – сдает. В этот раз она деньги в окно швыряла. Жаль, меня тогда под тем окном не было… Взяла, распечатала пачку купюр, распахнула окно – и туда их, веером. Полетели, как самолетики. Муж был в шоке. А она ему, мол, вот где я видала тебя и твои деньги… А ты сильно не хочешь сюда больше попадать?

– Конечно.

– Что, такая уж «нормальная»? А сама… Придумала себе своего Николая, – сказала Эйджен и показала Машке язык.

– Может быть. Ну и что? Зря я тебе свою историю рассказала…

– Прости. Кажется, ты сейчас и вовсе заплачешь. Я не хотел. Хочешь, лучше развлечемся? Давай, заключим пари.

– Какое?

– Что ты не проговоришь с Галочкой и получаса. Или – убежишь от неё, или – свернешь себе мозги.

– А… Зачем мне это?

– Если проговоришь с ней полчаса, то я упрошу Настю, чтобы мы сегодня ночью телек смотрели в гостиной… Только тогда и упрошу. А потом, я обязательно потырю сегодня ночью этот чертов ключ.

– У тебя уже больше недели это не получается.

– Сегодня вахтерша из приемной пойдет день рождения отмечать в процедурку, они все там соберутся. Стопудово ключ можно будет взять, и легко. И главврач наша сегодня не дежурит, дежурит врач с мужской половины. Ну что, поговоришь с Галочкой?

– А если я не выдержу, и убегу от неё?

– Ну… Сейчас придумаю для тебя кару…

– Только, чур, если, наоборот, она от меня уйдет, ей надоест болтать – то это не в счет. Ничья.

– Ага! Только, она не смоется. Она будет лапшу тебе на уши вешать, пока не умрет. Или, пока санитары не оттащат. Она здесь уже три дня, и все её просто боятся. И пациенты, и санитары.

– Всё же, условие в деле. На всякий случай.

– Ага! И – да, я придумал: если проиграешь, то пишешь под мою диктовку любовное письмо парню из дурки по кликухе «физик», кажется, его зовут Альберт.

– Ладно; развлеку этим всю психушку?

– Ага!

– По рукам!

Галочку перевели в их палату в полдень, и она сразу же «набросилась» на Машку, поскольку та её сразу не «отшила», а слушала вежливо, внимательно, изредка понимающе кивая. Вскоре они вместе вышли из палаты и сидели в гостиной, на диване, а напротив них, на дальнем кресле, пристроилась Эйджен, которая периодически ехидно поглядывала на стенные часы.

– Гитлер, Геббельс, Гимлер, Геринг – буквы «Г». Причем, их четыре… Они образуют устойчивый квадрат. Буквы эти похожи на виселицу… Но, ещё я тебе скажу, что существуют две земли, но другая находится строго напротив, и вращается с той же скоростью, что и наша, вокруг Солнца… А, как ты думаешь, что такое Солнце? Это – «С», полуокружность.

А Земля – это «З», две полуокружности. Значит, должно быть две Земли… Сатурн – тоже «С», но у него есть кольцо. А Марс – «М», мёртвая планета. Но, дело не в этом. Буква «С» – она, как Луна. А Луна, когда она – месяц, то у неё два рога. А что такое «рог»? Смотри: Сварог, творог, пирог, единорог… Единорог – это, понятно, один рог, творог – это «сотворенное» – «тво», рогом – «рог». Рогатый скот дает нам творог. А пирог – это число «пи» от рогатых: то есть, три целых, четырнадцать сотых – та часть «рогатых» продуктов в пироге, то есть, масло и молоко, которые кладут в пирог, а остальные части составляют мука, яйца и прочее… Это же так просто! Древняя мудрость зашифрована! А Сварог – это бог скота, то есть объединяющее «сва», как в слове «свадьба», плюс «рог» – то есть, рогатый. Сварог – рогатый бог. А рога – это мудрость. Буква «Р» – это закругленная буква «Г». Она побеждает «Г», и потому Россия победила Германию. Вот тебе и Сварог! Мудрые были древние, они свою энергетику за слова спрятали!