Вкус соли на губах (СИ - Страница 30

Фея бежит неспешно, словно в замедленной съемке, носки оголенных ступней едва касаются пола – летит, порхает, но не бабочка. Человек всего лишь. Мадлен вытягивают правую руку и касается исхудалыми оливковыми пальцами стены, хрупко-хрустальной на ощупь. Тонкой такой, небесной, кажется, нажать чуть сильнее – разлетится вдребезги, и нарушится покой Кристального. Чушь. Стены эти невозможно пробить. Мадлен не отрывает своей руки, а ведет единую линию огрубевшими пальцами по идеальному материалу, над составом которого ученые будут биться еще много лет. Внешняя алмазная хрупкость, но его же твердость. Стены обычно стеклянно-голубые, но в этот момент они прозрачны почти до безупречности. Мадлен не замечает, как останавливается и прижимается лбом к гладкой поверхности – смотрит за стену. И видит последующие тупики-повороты, новые стены. Еще, еще и еще… Целая арка-коридор, состоящая из прозрачно голубых стеклянных пластин. Изображения накладываются друг на друга, и от этого не кружится голова. Кружится взгляд. Почему-то именно сейчас Мадлен обращает внимание на тишину – слишком непривычную для вечного покоя лабиринта. Словно все смолкло в ожидании чего-то. Нет, конечно, здесь всегда стоит такое ощущение, но сейчас оно нагнеталось сильнее обычного. Мадлен замечает его не сразу, а только тогда, когда темный силуэт оказывается в самом конце одного из коридоров, скрытого за стеной. Ей бы бежать, но девушка застывает. Смотрит, не отрываясь. Их ауры всегда были слишком тяжелыми для солнечной феи, не потому, что в них витало какое-то скрытое зло, просто материя, из которой они состояли, слишком давила, давила ментально, уверенно и оставляла ощущение безысходности. Нормальный человек давно бы уже сбежал, ибо страх – верный вестник приближения тварей, но Мадлен уж давно в лабиринте, позабылись некоторые человеческие страхи.

Тварь идет неспешно, а ее тяжелое дыхание прямо-таки отдается в ушах девушки, но она не делает попыток унестись прочь быстрее ветра, лишь завороженно ожидает продолжения. Попалась в ловушку существа – как только увидишь его, не убежать боле. Тварь чует Мадлен еще издалека, но не принюхивается, словно какой-то хищник, а идет себе так просто, между прочим. Еще несколько каких-то единиц времени, и она уже прямо напротив девушки, прижимается мордой с раздувшимися ноздрями, прожигая заинтригованные шоколадные глаза. У твари толстые витиеватые рога, бычья морда, звериный изучающий взгляд, передние лапы с когтями, с помощью которых она полосует стену с той стороны, пара копыт, которыми по-бычьи также отталкивается от пола, словно роет землю для разбега, и длинны хвост, медленно и гармонично поднимающийся. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Словно метроном. Вот уже Мадлен и тварь скользят вместе, словно древние тени, что разделяет хрустальная стена. Она слышит тяжелое дыхание и приглушенный рык существа, а оно ощущает ее невесомость. Словно два партнера, скользят они в странном танце, скользят медленно, плавно. Но все рано или поздно кончается, стена исчезает внезапно, обнажая поворот. Бежать уже некуда, и в Мадлен просыпается немного страха, но она тут же прогоняет его прочь. Существо переходит на ее территорию. Чем-то напоминающее земного минотавра, девушке, конечно, незнакомого, оно нависает над феей в свой полный рост – два с половиной метра. Хвост яростно бьется по земле, а тварь изучает и смотрит звериным, неразумным взглядом. Мадлен бы и рада убежать сейчас, но не унестись уже быстрее ветра. Раз загнана в ловушку твари, так терпи. Тварь нависает и буравит взглядом, давит аурой, и Мадлен не держат уже ноги – девушка непроизвольно сползает на пол, кругами расходящийся, и ложится, обессиленная. Тварь приближает к ней свое лицо – огромное, горячее, изо рта доносится запах гниющего на зубах мяса, и существо обнажает длинные клыки. Мадлен не кричит, ибо знает – бесполезно, все равно никто не услышит.

Но двуногий бык не стал ее есть, насытился, видать. Позже он забавлялся с ней чуть по-другому. Мадлен внезапно прижимается рукой к прикрытым шкурной повязкой половым органам, что отдаются такой ноющей и требовательной болью. Они хорошо помнят твердость маленького звериного члена – черного, смольного, покрытого шерстью. Тварь старательно пихала его в Мадлен, прорывая девственную плеву. Было больно, влагалище настойчиво требовало заполнения, но ему не откуда была взяться. Мадлен выла, выла и тварь, толкая немного щекочущий коротким мехом член внутрь, старающаяся пробиться до матки этого странного существа, так нерационально устроенного. Девушка привыкла постепенно к ноющей боли, просила еще и еще, сама насаживалась на маленький бугорок, стараясь пропихнуть его как можно дальше. Деформировалось ее тело и подстраивалось под другую физиологию. Много часов проходит, прежде чем Мадлен чувствует что-то горячее. Влажное стекает по меху, сминая его в грязные и неопрятные комки, заливается внутрь и пытается слиться с чужеродной яйцеклеткой. Да не та. Не подходит. Но тварь не задумывается об этом и уходит прочь, оставляя взмокшую и удовлетворенную девушку на гладком полу. Тварь растворяется в лабиринте, выслеживая новых жертв. Не один час Мадлен лежит еще там, а с половых губ сочится мокрое, сочится кровь, и складки розово-набухшие требовательно ноют, просят твердости маленького смольного члена.

Теперь понимает девушка, почему внизу порой так внезапно просыпается желание, и ей приходится насаживаться на камень, ветку, а то и на собственный кулак, дабы успокоить зудящее тело. Не познала человеческого секса Мадлен, да и если познает вдруг, не сможет удовольствие уже получить. Организм деформирован, да только несовместимы были дела. Слияние, на половине пути брошенное.

Мадлен выныривает из воспоминаний, словно оглушенная. Над ней опять не садится все никак невыносимое, рядом плещется Океан, оставляя на коже соленые брызги, пенистые разводы и зеленые водоросли, а Сиреникс лежит рядом и терпеливо ждет реакции.

- Я думала… Думала, что никогда не видела этих тварей, - говорит Мадлен.

- Он может запутать, та-что-пробегала-все-в-лабиринте. У тебя в памяти много еще любопытного скрыто, – усмехается Сиреникс.

- И что например?

Мадлен вздыхает. Ей на веки струями льется морская вода, прохладная, кожу разъедающая. Ресницы чуть трепещут –подрагивают, вода капельками на них качается. Мадлен открывает глаза, и вода течет по белкам, заливая их и чуть обжигая. Соль впитывается, вплетается в радужки, застывая в них сахарной крошкой. Мадлен моргает и чувствует, что морское в слезные пути заливается, давно уже высохшие, увлажняя их. Вода непрерывно льется, заполняются веки, смачиваются ресницы, зрачки мерцают-бултыхаются под тонкой прозрачной гладью. Ткнуть бы в них острым когтем – устроить себе релакс. Вода не выдерживает – через край переливается, тонкими струйками изгибается по горячим сухим щекам, стекает по ним, заливается в рот, пробуется на вкус языком, обволакивает, размягчая, зубы, лечит прикусы щек: собирается вокруг, проникая в них, будоража кожу, тревожит, открывает их, и струится по горлу теплая кровь, но затягиваются ранки, разглаживаются – лишь влажную кожу лижет усталый язык.

- Спасибо. А… - к ней наконец-то возвращается ощущение рассеянной реальности. – Кто ты?

- Тот, кого пресветлый так не жалует.

- Но…

- У тебя еще много времени будет, та-что-пробегала-все-в-лабиринте. Все вспомнишь, все поймешь и примешь, но Океан пока тебя не отпустит. Да и не приспособлена ты к жизни во внешнем мире – лабиринт тебя изменил.

Лабиринт… При упоминании о нем у Мадлен подкашиваются колени. А в глазах Сиреникса снова появляется кипенное, и он промораживает насквозь душу солнечной феи.

========== Самоубийство ==========

С ее рук сочится вода, и ветер вздымает соленые гребни, что гуляют внизу. Она стоит на огромной скале, что падает прямо в бушующий океан. Ветер рвет тяжелые каштановые кудри, и она в раздражении проводит рукой по шоколадному лицу, смахивая прилипшие пряди. Бесполезно. Через секунду они снова возвращаются обратно. На небе плывут тяжелые тучи, серые, неприветливые и набухшие. Вот-вот разразится дождь. Но Лейле плевать: вода - ее стихия, ее кровь, ее молоко. У Дафны и Блум в жилах течет огонь, а у Лейлы - ручьи. Ее сила странная, непонятная, она и сама уже запуталась в край. То вода ей подвластна, то морфикс, непокорный флюид, принимающий любую форму, стоит фее лишь пожелать.