Ветер и Соль - Страница 10

– Ну что вы! Капитан Черны милосерден. Меня же он не бросил в первом попавшемся порту. И вас не оставит на растерзание варварам. Ему туда нужно по делу. По какому – не скажу, даже не пытайте. Если захочет, капитан сам расскажет. Ну а потом мы пойдем обратно к материку. Наверняка вам подыщут какое-нибудь теплое местечко в уютной деревеньке.

– Спасибо, Фил. И, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты». Вряд ли я намного старше. Сколько тебе лет?

– Точно не знаю, но думаю, что около четырнадцати. В последний день рождения, который я запомнил, мне исполнилось семь. Потом нас похитили, долго возили на корабле. Я потерял счет времени. Ох, опять заболтался! Надо помочь Бенашу на кухне. Позже принесу обед, не скучайте… то есть, не скучай! – захватив миску, Фил вприпрыжку выбежал из лекарской.

Что ни день, то новое потрясение. Недавно жизнь была до безобразия проста: носи себе подносы, наливай пойло в кружки да уворачивайся от грязных ручонок Томаша. А теперь я размышляю о том, где достать меховую накидку на случай, если капитан Черны решит высадить меня в какой-нибудь сугроб на Северных островах.

Время тянулось мучительно медленно. Кроме Фила, ко мне никто не приходил. От долгого лежания тело затекло. Если подумать, то ранены ведь только голова и рука, нижние конечности в порядке. Может, встать? Опустив ноги на холодный пол, попробовала подняться. Аккуратно, шаг за шагом двинулась к столу. Но уже через секунду тело пронзило тысячью игл, и я рухнула, как подкошенная, прямо на больное плечо. Из горла вырвался крик, а из глаз брызнули слезы.

– Что случилось? – в комнату ворвался капитан. Под дверью, что ли, стоял? – Анка, с ума сошли? Куда вас черт понес?

– Ничего. Ничего страшного, решила размять ноги, но не удержалась, – опомниться не успела, как оказалась на руках капитана. Он подхватил меня легко, словно перышко, на секунду прижав к груди. Щекой я ощутила грубую ткань его рубашки. Жар, исходящий от мужского тела. Несколько быстрых ударов сердца.

Меня аккуратно уложили на постель, выпуская из теплых объятий. Здоровой рукой я пыталась повыше натянуть одеяло, чтобы спрятать голые колени, торчащие из-под задранной рубашки.

– Ох, оставьте излишнюю скромность, я видел ваши ножки со всех сторон. Кто, как думаете, помогал Миреку? Платье пришлось срезать, а вас переодеть в сухое.

– Вы… Вы! – лицо залило краской, щеки пылали огнем. Да что там, хотелось сквозь землю провалиться.

– Я видел вас обнаженной. Полностью. И спас вам жизнь. Но сами вы о себе не слишком печетесь, развалились на полу, бередите едва зажившие раны, – бархатистый голос капитана перешел в пугающий шепот. Он был одновременно зол, разочарован, ехиден. Стало не по себе. – Я многим рискнул, оставив вас на борту. Поэтому очень прошу, постарайтесь впредь быть более осмотрительной, Анна, – мое полное имя он произнес уже не шепотом.

– Простите.

– Прощаю. Не вздумайте вставать с постели без посторонней помощи. Я позову Мирека, он вас осмотрит, – мрачной тенью капитан скользнул из комнаты. В воздухе висело напряжение, которое, казалось, можно было резать ножом.

Стыд. Злость. Смятение. И… трепет? Анна Новак, да вы никак с ума сошли, голубушка? Малознакомый человек, спасший вас из морской пучины и лап насильника, только что поведал, что лицезрел ваше обнаженное, полностью обнаженное тело. А вы, вместо того чтобы накрыться с головой одеялом и сгореть от стыда, лежите и вспоминаете, как его мышцы перекатывались под рубашкой?

Может, после удара по голове мой рассудок повредился? Но если честно, то так даже лучше. Гораздо приятнее думать о чем-то столь волнующем и запретном, чем о том, что я, опороченная, опозоренная и избитая, плыву к далеким берегам чужой, неведомой страны.

Обед принес Фил. И ужин тоже. А потом каждый день стал похож на предыдущий. Паренек с шоколадной кожей заскакивал в лекарскую три раза в день, приносил нехитрую еду, болтал без умолку, в основном о путешествиях «Неукротимого». Мирек, которого на корабле называли Доком, тоже появлялся пару раз в день – справлялся о самочувствии, менял повязки, поил настойками, иногда подолгу сидел за письменным столом, изучая какие-то бумаги, или перебирал баночки с лекарствами.

Вставать самостоятельно мне не разрешалось. Я стала заложницей лекарской койки. Хотя раны потихоньку заживали, тоска глодала меня изнутри пуще любой лихорадки. Делать было решительно нечего. Мысли ходили по замкнутому кругу: от Бохницы и Томаша до моего собственного бессилия.

Очередной вечер тянулся нескончаемо. Мирек возился с пузырьками и склянками. Невольно я засмотрелась на него. Не старый, около сорока, невысокого роста, с длинными светлыми волосами, собранными в низкий хвост, он обладал ничем не примечательной внешностью и походил на привычных мне бохницких мужчин. Но его глаза… они будто хранили память всех пережитых лет: мудрые, смотревшие вдумчиво. Закончив, он присел на стул рядом со мной.

– Скучно?

– Очень! – честно призналась я. – Не привыкла маяться бездельем, сколько себя помню, всегда работала.

– Понимаю. В восстановлении этот период самый сложный. Когда кажется, что раны зажили, и ты снова рвешься в бой. Я многих раненых выхаживал, знаю, о чем говорю.

– Вы участвовали в сражениях?

– Да, служил в имперской армии. Много лет. Достаточно, чтобы возненавидеть звук боевых рогов и звон мечей, – Док замолчал, будто прислушиваясь к эху прошлого. – Там, в пылу битв, я думал, что спасаю жизни. Вытаскивал раненых, ампутировал конечности, останавливал кровь. А потом эти же солдаты вставали и снова шли убивать других. Со временем осознал: я не лечу людей, а ремонтирую оружие смерти. Они не ценили ни свои жизни, ни чужие.

От его слов стало холодно. В них не было злобы, сожаления, лишь выстраданная ясность, сухие факты.

– И вы решили уйти?

– Да, после одного случая. Я спас солдата, совсем еще мальчишку. Буквально выдернул его из лап смерти. Но ногу сохранить не удалось. Все остальное было в порядке, он быстро шел на поправку. Смог бы прожить долгую, спокойную жизнь, пусть и калекой. Но парень не захотел. Ему казалось, что теперь он бесполезен, одноногих воинов не бывает. И слышать ничего не желал о мирной жизни, о том, что можно завести семью, стать полезным в другом. Сдался, просто угас буквально за месяц. Тогда-то я и понял, что можно вылечить тело, но, если внутри у человека зияет пустота, то никакие лекарства не помогут. Я сражался не со смертью. А с равнодушием к своей судьбе тех, кто не видел себя ни в чем другом помимо войн.

Мирек взглянул на меня своими спокойными, светлыми как лесное озеро, глазами.

– И я сбежал. Не ушел, ведь маги на службе у короны не распоряжаются своей судьбой. А я – маг земли, пусть и слабенький, зато со способностью к врачеванию. Пришлось скрываться. Долго скитался, не мог нигде осесть. Познакомился с Джозефом. Своего корабля у него тогда не было, но он, по сути, замещал любившего приложиться к бутылке капитана одного торгового суденышка. И я стал плавать с ними простым матросом. Позже появился «Неукротимый», Джозеф позвал меня к себе. Он не обещал славы, почестей, богатства. Но предложил лечить тех, кто действительно хочет жить. Здесь, на корабле, много разных людей, есть даже преступники. Но все они, несмотря на трудности, не растеряли тяги к жизни.

Он поднялся, расправил складки на серой рубахе. Подтолкнул одеяло под мои ноги и тепло улыбнулся.

– Я к чему это… Скука, Анна, это не так уж плохо. Ваше тело набирается сил, восстанавливается, а душа отдыхает. Не терзайте себя тяжелыми думами, не загоняйте разум в клетку. И, конечно, не теряйте веры в хорошее. Не позволяйте поселиться внутри себя пустоте.

Док ушел, а я осталась лежать в тишине. Но теперь она не казалась давящей. Тоска ушла, уступив место новому, непонятному чувству, похожему на надежду.

Спустя неделю, во время очередного своего визита, Мирек прямо с порога заявил: