Верхний Волчок I - Страница 47

– С какой стати он звонит в такое время? – возмутилась я.

– А ты знаешь, благодаря чему он смог построить свою империю?

– Характеру?

– Да. Когда он чем-то недоволен, то способен достать кого угодно, чтобы это исправить.

– Как твоя мама терпит его?

– Так. Терпит. Он составляет ей список дел на день и рано утром едет работать.

Я хотела сказать, что не смогла бы ужиться с таким кошмаром, но осеклась.

Дилан молча встал с постели, оделся и принялся за работу. Мне ничего не оставалось, как уснуть.

На следующий день он снова взял меня с собой, не реагируя на мои намеки об усталости. Нужно было закончить вчерашнюю возню с бумагами, раз уж начала.

Сидя в одном кабинете, мы почти не разговаривали. Все мои попытки завести разговор рубились на корню. Дилан был по-отечески строг со мной, но после всего случившегося мне было стыдно спорить и ругаться с ним.

Пару раз заходил Пётр по каким-то пустяковым хозяйственным вопросам, но с очень важным видом; довольно любопытный малый, я с интересом наблюдала за его поведением, манерами: он был явно очень высокого мнения о себе, дух соперничества в нём тоже не дремал. Когда он вышел из кабинета, я спросила Дилана, что он думает о своём «звёздном» племяннике, он коротко и ёмко ответил: «Было бы что обсуждать».

Время подходило к обеду, мне уже не сиделось, слишком скучно было заниматься разгребанием бумажек несколько часов подряд. Зачесалась спина. Так обычно бывает, когда сознание не находит, на чём сосредоточиться.

Мы отправились перекусить в ближайшее кафе. Однако спина не давала забыть о себе.

Закрывшись в туалетной кабинке, я задрала блузку вверх и стала ощупывать кожу. Сначала мне показалось, что это волдыри, но в отражении зеркала я разглядела, что кожа просто стала неровной и слегка покраснела.

Я поморщилась, пытаясь разгладить или соскрести неровность ногтями. Ничего не вышло. Кожа по-прежнему нещадно чесалась.

Мне осталось только вернуться за столик и отвлечь себя порцией супа. Дилан заметил моё ёрзанье и спросил, в чём дело. Я призналась. Его реакция была на удивление спокойной, он не спеша доел обед и наблюдал, как я заканчиваю свою трапезу.

Мы вернулись в кабинет. Мне было велено поднять блузку.

– Ба! Да у тебя лишай, милая моя! – воскликнул он и засмеялся.

Пожалуй, я впервые слышала от него такой непринуждённый смех.

– Какой ещё лишай?! Откуда у меня мог появиться лишай?

– Вот уж не знаю. Может, отголоски твоих не столь давних приключений? На обратном пути заедем в аптеку, ничего страшного.

До вечера я сидела в кресле и старалась забыть про зуд. Кое-как справилась с работой и поняла, что хочу хорошенько отдохнуть перед началом учебного года.

Дилан же, посмотрев на часы, понял, что пора собираться домой. Одного взгляда на меня ему хватило, чтобы прочесть мои мысли.

– Ну что, ещё не спишь? Ты готова?

Я послушно встала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он с улыбкой.

– Чувствую себя собакой. Не понимаю, что тебя так развеселило?

– В Верхнем Волчке это у детей как ветрянка: один раз переболеешь и всё, но пока ты лишайный, все тычут в тебя пальцем, дразнятся и обходят стороной.

– Но мы не в Верхнем Волчке! – с обидой в голосе возразила я.

– Но мы оттуда. – был ответ. – И успокойся, идём.

Дилан, которому пришлось довольно много времени прожить в волчьей деревне, успел отлично изучить местные обычаи, мне даже показалось, что я услышала в его словах ноты ностальгии.

Пока он покупал лекарства в аптеке, я дремала в машине. Пожалуй, эта бумажная работа была совсем не по мне. Я давно веселилась и не общалась с друзьями, которых у меня теперь не было. Сквозь дрёму я видела свою жизнь как бы со стороны, и страх постепенно захватывал меня. Получается, что, кроме вечно занятого Дилана, я ни с кем не могла поговорить, люди сторонились меня. Я не стала кривить душой: мне очень не хватало весёлых гулянок и танцев. Моя неугомонная натура требовала общения, радости.

Дилан обработал мою распаренную после ванны кожу мазью, затем сбегал к родителям и принёс ультрафиолетовую лампу.

Абсолютно нагая, я лежала на постели и не находила в себе сил подняться. И вроде надо было пойти на кухню, чтоб отварить хотя бы макароны, да нажарить котлет, но неприятное чувство высасывало из меня все силы.

– Давай закажем пиццу? – внезапно предложила я.

– Я тоже думал об этом.

Мой живот заурчал, как бы одобряя идею.

Мы сделали заказ и удобно устроились ждать в кровати.

– Ты выглядишь уставшей. Тебя что-то тревожит?

– У тебя когда-нибудь были друзья?

– Были в школе, в университете, потом стали редко видеться, у всех работа, семья…

– У меня тоже… были… А сейчас единственный человек, с которым я могу поговорить, – это ты. Но и ты не особый любитель бесед. Мне не хватает праздников и беззаботного веселья.

– Взрослеть не всегда приятно. Это нормально. Со временем необходимость в друзьях отпадает. – успокоил меня он.

– Кто-нибудь из друзей знал про твой волчий ген?

– Нет, это табу. И ты должна была узнать об этом в первую очередь, и ни при каких обстоятельствах не выдавать тайну.

– Получается, я злостный нарушитель.

– Да, и учти: это сыграет свою роль против тебя в будущем. Сделай всё, чтобы больше не привлекать к себе внимания верховных.

– Я постараюсь.

Он гладил ладонью по моему телу, кожа откликалась едва заметными мурашками, было приятно. Я подставила голову, чтоб он покопался в моих волосах. Пришлось лежать на животе, чтобы не испачкать постельное бельё мазью.

Пиццу ждали целый час, мы так проголодались, что съели всё до последнего куска, даже не почувствовали вкуса.

– Завтра тебе лучше остаться дома.

– Ты уверен?

– Да. Я вижу, что тебе не нравится бумажная рутина. Думаю, тебе надо провести несколько дней где-нибудь на курорте, поплавать в море, позагорать на солнце.

– А как же ты?

– У меня не получится. Слишком много работы, тем более, я вдоволь навалялся в больнице.

Заметив, что я мгновенно поникла, он спросил, в чём дело.

– Самое страшное для меня сейчас – это остаться одной. Одиночество станет для меня му́кой, а не отдыхом.

– Возьми с собой Свету, скажи, что может не волноваться о деньгах.

– Не знаю, согласится ли она…

– Ну так позови и сомнения отпадут.

Дилан не любил гадать, его устраивали только конкретные действия, и в этом он напоминал своего отца. Я вообще думаю, что из всех детей Владимира Александровича он больше всех походил на него. Наверное, Седой в молодости был, как Дилан: деятельный, решительный, резкий. Часто, когда мы спорили и ругались, он напоминал, что он и так довольно мягок со мной и что следует быть строже. Но после всего случившегося я вспоминала детство, как далёкий сон, я уже не была ребёнком. При мысли, что жизнь всё больше напоминает войну, я начинала бояться будущего и цепляться за прошлое.

Утром я набрала номер Светы и получила нерешительный отказ. Собственно, она говорила, как будто от кого-то пряталась, а причину отказа я так и не услышала. Возможно, мать была бы против любого нашего общения… Мои руки опустились, я всеми силами старалась подавить истерику.

В обед позвонил Дилан, и мой депрессивный поток вылился на него, он обещал что-нибудь придумать.

Нужно было как-то вернуться к привычной жизни: я начала с генеральной уборки и закончила приготовлением лазаньи и блинов. К возвращению Дилана я уже отдыхала в постели, уставшая от хлопот по дому и лишних мыслей.

Когда-то давно, кажется, в другой жизни в мои обязанности входил уход за огородом, за домашними животными, за домом… Меня рано научили готовить и прибираться, мама любила чистоту и порядок.

Да, мамы мне тоже дико не хватало, но я была страшно обижена на неё за то, что она предала меня. Не понимаю, как можно было принять своего ребёнка за зверя, разве я настолько сильно изменилась?