Венецианский бархат - Страница 32

Жена Венделина вытягивала шею, высматривая драконов с кошачьими головами. Но на глаза ей попадались лишь необычные северные воробьи, перья которых на голове были обесцвечены.

– Маленькие бедняжки, – шептала она.

Ее собственное тело, еще совсем недавно благословенно молодое и подвижное, как у кролика, согнулось и закоченело от холода. Даже спешившись, она передвигалась с величайшим трудом, словно древняя старуха.

В горах все предметы выглядели неестественно. Земля была белее неба; озера оставались замерзшими и твердыми, лица путников светились, как у святых, и даже лошади, которым набили подковы с защитными шипами, походили на драконов.

Они останавливались в городках, которые на долгие месяцы бывали отрезаны от внешнего мира, чьи жители демонстрировали пугающие признаки кровосмешения, которые, по мнению Люссиеты, выглядели даже хуже, чем у обитателей маленьких островков венецианской лагуны. В одном из городков, например, у всех владельцев лавок наличествовал поросший волосами чудовищный зоб на шее. В других деревнях у очагов в домах оставались лишь калеки и дурачки, а те, кто сохранил рассудок, трудились на крошечных клочках пригодной к возделыванию земли или стерегли овец.

Через озеро Люцерн они переправились на лодке, вспахивая неподвижную гладь воды, на которой дробились опрокинутые отражения сине-белых гор. Гроб Иоганна поставили на палубе стоймя, словно для того, чтобы сквозь свинец и дерево он полюбовался красотой окружающего пейзажа. На другом берегу озера его вновь приторочили к седлу лошади, и он продолжил путь в горизонтальном положении.

Чем дальше на север они продвигались, тем наглее и самоувереннее вели себя владельцы гостиниц. Когда караван ночью подходил к воротам какого-нибудь постоялого двора, хозяин уже не считал нужным сойти вниз и приветствовать их у дверей. В ответ на их стук и крики он осторожно выглядывал в окошко второго этажа, словно черепаха, высовывающая голову из панциря, а потом молча выслушивал их просьбы предоставить им ночлег. Если он не отказывал им, они могли войти. Если они спрашивали, где находится конюшня, он лишь тыкал в ту сторону пальцем.

Что касается комнат, то им неизменно отвечали, что самые лучшие зарезервированы для благородных господ, которые, как усиленно старался сделать вид очередной хозяин, являются его постоянными клиентами. Обычно в гостинице имелась всего одна общая комната, где им и приходилось переодеваться, умываться, сушить промокшую одежду и принимать пищу.

Владелец гостиницы начинал готовить еду только после того, как собирались на ночлег все его постояльцы. Венделин с женой сидели, обнявшись, в животах у них урчало от голода, сильного и постоянного. Иногда по баснословным ценам вечером им подавали дневные объедки.

Неудивительно, что некоторые гостиницы страдали от гнева своих гостей, и владельцы приказывали всем путешественникам немедленно сдать ножи по прибытии. Другие предлагали им простыни, которые стирались не чаще чем раз в полгода, вне зависимости от того, сколько людей спало на них. Третьи в качестве кроватей использовали высоченные шкафы, на которые приходилось взбираться по шатким лестницам. Чехлы тюфяков были скудно набиты грязными и вонючими перьями, которые никогда не меняли и не выбивали, чтобы избавиться от паразитов, и те оказывали гостям яростный и кусачий ночной прием.

Чем дальше на север мы забирались, тем сильнее в моем муже проступал северянин. У него снова появилась одеревенелая походка, словно он копировал толстых бюргеров, чьи штаны, подтянутые чуть ли не до подмышек, обтягивали их огромные животы. В Венеции он научился ходить легко и естественно, так, будто плыл по воздуху. И мне не нравилось, что он забыл, как это делается.

Во Фрайбурге я опрокинула на него кружку с пивом, как и на себя, впрочем. Он вновь превратился в немца, то есть стал холоден, как лед, и даже не мог заставить себя посмотреть на меня.

– Ты сошла с ума? – негромко спросил он. По его лицу я видела, что он стесняется такой жены, как я. Жена-немка никогда бы не выкинула ничего подобного.

– Нет, всего лишь сглупила, – с вызовом ответила я, не в силах отвести взгляд от его замкнутого лица. Я думала, что пребывание в Венеции пошло ему на пользу. Он стал мягче и непосредственнее. А если теперь он останется в Германии, то вновь обретет суровость и чопорность.

Хозяйка гостиницы сжалилась надо мной и увела на кухню, чтобы отчистить мои залитые пивом юбки. Она проявила доброту, пичкая меня маринованным лососем и консервами.

– Вы такая славная малышка, – сказала она мне по-немецки (эти слова я понимала, потому что муж часто говорил их мне, занимаясь со мной любовью).

Она не удержалась и взяла мое замерзшее лицо в свои теплые шершавые ладони, а потом провела похожими на тарантулов пальцами по моей груди и бедрам, затаив дыхание, словно хотела сказать: «Как может такая крошка быть взрослой и к тому же замужней женщиной?»

Вскоре на кухне появился мой муж, устыдившийся и опечаленный, чтобы увести меня с собой. Хозяйка с сожалением закудахтала о чем-то и принялась оживленно жестикулировать.

– Что она говорит? – спросила я.

– Она говорит, и я с ней согласен, мол, ты такая восхитительная, что она могла бы съесть тебя целиком. И раньше она никогда не видела таких маленьких венецианок.

Это происшествие растопило лед, который образовался было между нами после того, как я пролила пиво, и я бросилась ему на шею. Он был полон раскаяния и нежен, как мать. Поэтому я утешила его, как могла, и между нами все снова стало хорошо.

Каждый вечер мы съедали столько, что это казалось мне невозможным. Еда стала нашей единственной защитой от холода.

Пища лежала у меня в животе так, словно умерла там. Наступил «сезон дичи», как выражаются местные жители. Это означало, что пришло время убивать и поедать все, что быстро бегает и чья кровь достаточно темна, чтобы сделать из нее подливу. И мы жевали мясо оленя, дикого гуся и кабана – все они были залиты сливками и буквально плавали в них. Суп-пюре с грибами, белый соус с капустой, жидкий заварной крем, пирог с кремом и ревенем – везде были сливки. Я умоляла дать мне рыбу, и мне принесли какую-то вонючую штуковину, залитую желтыми сливками. Речная и озерная рыба отличается от морской, заявила им я, и отодвинула в сторону блюдо со сливками, словно избалованный ребенок, чем очень расстроила своего мужа.

Он выглядел так, будто готов был взорваться. В душе у него кипели эмоции – гнев боролся с печалью, и печаль победила. Он отправился на конюшню, где нам разрешили сгрузить гроб с телом Иоганна, и оставался там некоторое время. По-моему, он разговаривал с братом о делах.

Иногда, по ночам, у меня больше не был сил терпеть все это. Желудок мой бунтовал от такой кормежки. У меня начались колики, и я сворачивалась клубком на постели. Когда он возвращался в комнату, я лежала к нему спиной. Он всегда прощал мне мое хныканье и гладил меня, пока я не засыпала. Если среди ночи я просыпалась и чувствовала себя лучше, то мы занимались тем, что я называла «горной любовью», то есть суеверным манером отгоняли от себя страхи.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.