Вавилон. Расцвет и гибель города Чудес - Страница 11

Бэнксу еще предстояло увидеть улыбку судьбы, причем основную роль в этом сыграл тот факт, что правительство Соединенных Штатов решило использовать на Ближнем Востоке опыт «дипломатии канонерок», который так успешно проявил себя в Северной Африке. Когда распространились слухи о том, что Мегельсон, американский вице-консул в Бейруте, был убит в своем экипаже на главной улице, общественность на его родине (в основном наиболее шовинистически настроенные конгрессмены и газеты) потребовала немедленного возмездия. Эскадре американского флота, возглавляемой флагманом «Бруклин» под командованием адмирала Колтона, было приказано занять боевые позиции в восточной части Средиземного моря. Позже оказалось, что слухи о смерти Мегельсона сильно преувеличены, и, излагая это событие, Бэнкс справедливо замечает, что ситуация оказалась весьма неприятной для министерства иностранных дел и в особенности для адмирала Колтона, после того как он прибыл в Бейрут, на который уже были нацелены пушки его кораблей. Но еще более неприятной она оказалась для турецкого правительства, которому никак не хотелось вступать в войну с Соединенными Штатами. Все заинтересованные стороны, казалось, пребывали в замешательстве и не знали, как быть дальше, – за исключением самого мистера Мегельсона, «который деловито собирал для своего альбома газетные вырезки о собственном убийстве». Вашингтон, не желая признаваться в том, что готов был развязать войну на основании каких-то досужих вымыслов, сделал горделивое заявление, объявляющее присутствие своих боевых кораблей в Восточном Средиземноморье знаком мира и доброй воли. Таков был апогей американской дипломатии.

Турецкое правительство намек поняло, интерпретировав эту декларацию как знак того, что американцы требуют предоставить им свою долю средневосточного рынка, наряду с англичанами и французами, которые удерживали на нем почти абсолютную монополию начиная с XVI в. Бэнкс, очевидно, одним из первых воспользовался преимуществами нового отношения к себе турок, ибо как только они узнали, что Джон Д. Рокфеллер выделил 100 тысяч долларов на покрытие расходов десятилетнего проекта «библейской археологии» на Среднем Востоке, то почти сразу же выдали ему фирман с позволением производить раскопки в Бисмае, «разрушенном городе Адаб».

Но трудности Бэнкса на этом не закончились. Ему по-прежнему приходилось вступать в деловые сношения с Блистательной Портой по поводу предстоящей экспедиции. Как только стало известно, что американец, обладающий несметным богатством, но лишенный достаточного опыта, ищет помощи, чиновники и их свита принялись измышлять всяческие дополнительные способы освободить профессора от излишка долларов. Новость быстро облетела все министерства и посольства; на базаре люди судачили о молодом американце, который готов потратить состояние на то, чтобы рыть ямы в земле. Теперь все наперебой предлагали ему свои услуги, в том числе и русский консул, который попросил археолога не переманивать его переводчика, некоего Латиника, человека австрийского или французского происхождения, осевшего на Востоке, и, по его словам, игравшего крайне важную роль в консульстве. Бэнкс незамедлительно предложил Латинику сумму гораздо большую, чем ему платили русские, и таким образом представители царя избавились от мошенника, которого сторонился каждый разумный человек в Багдаде. Этот же Латиник взял на себя обязанности по найму других работников, необходимых для экспедиции, и среди них оказался его друг, безработный плотник, которого назначили поваром. Он также распоряжался закупкой провизии, и в частности заказал большую партию консервированных омаров, которая пролежала на складе более года и которую никто не осмеливался употребить в пищу.

Когда, собрав наконец свиту и провиант, профессор Бэнкс отправился на свой вавилонский участок, расположенный далеко в пустыне, он настолько устал от всех хлопот, что после целого дня поездки верхом едва не падал в обморок, а такую слабость следовало скрывать от арабов. По достижении Бисмаи он вынужден был признать, что ее развалины не столь впечатляющи и что его первоначальные планы раскапывать их с помощью 30 неподготовленных и физически слабых арабов-кочевников могут практически обернуться провалом. Когда выяснилось, что нигде в округе нет воды, работники пригрозили ему уходом. И только деньги помогли Бэнксу взять ситуацию под контроль: он нанял караван верблюдов, которые доставляли воду в мехах через всю пустыню. В рождественский день 1903 г. профессор Бэнкс наконец-то начал свои раскопки.

Его методы, как и следовало ожидать, не слишком отличались от методов первых копателей, вооруженных лопатами и кирками. Бригады из девяти рабочих под руководством десятников разошлись по холмам Бисмаи в поисках древностей, ободряемые обещанием двойного жалованья. Результаты оказались впечатляющими. Так, была найдена гробница в прекрасном состоянии, в которой находились останки человека и семь глиняных горшков различных размеров и форм. Останки, скорее всего, принадлежали женщине. Однако исследование гробницы и ее содержимого было отложено на следующий день. Когда Бэнкс вернулся на место, чтобы сфотографировать находку, оказалось, что стены полностью обрушились и гробница превратилась в очередную кучу земли, которую рабочие раскидывали лопатами. Копатель не имел ни малейшего представления о возрасте этой и подобных ей могил. Как он выразился по поводу других сделанных им находок, ему не оставалось ничего иного, «как принимать теорию рабочих». Незнание шумерской хронологии (что неудивительно для 1903 г.) и чрезмерный энтузиазм любителя привели к тому, что Бэнкс сделал множество ложных выводов и предположений. Но, принимая во внимание его смелость, скромность и целеустремленность, не следует его слишком осуждать.

Раскопки в Бисмае длились два года, и за это время едва ли нашелся один день, когда ему не угрожали бы опасности и трудности, подстерегающие любого путешественника в Междуречье в начале века. Бэнкс достойно претерпевал все испытания, как до этого достойно терпел три года измывательства чиновников в ожидании фирмана. Поэтому он заслужил право на исключительные находки. В то время в прессе холмы Бисмаи назывались всего лишь развалинами раннего арабского поселения, не имеющего никакой археологической ценности. Но благодаря Бэнксу выяснилось, что это одно из самых древних поселений Шумера и что статуи, вазы, тысячи глиняных табличек, фундаменты дворцов, храмов и частных домов позволяют наконец-то вписать в историю человечества главу, посвященную цивилизации пятитысячелетней давности.

Вне всякого сомнения, наиболее впечатляющей находкой Бэнкса оказалась статуя царя, которого он называл «Дауду». Это изваяние он довольно поспешно назвал «самой древней статуей в мире». Настоящее имя этого царя – Эсар, а возраст статуи – пять тысяч лет. С определенной долей уверенности ее можно назвать одним из древнейших шумерских произведений искусства и, пожалуй, самым пленяющим воображение памятником древней культуры. Предоставим возможность самому археологу описать, как была найдена эта статуя:

«С наступлением ночи из лагеря позвали Хайдана Бея и Ома Баши; вместе с ними, а также с Ахмедом-шиитом, руководителем бригады, и Аббасом, первооткрывателем, мы оставались за пределами лагеря до тех пор, пока огни костров не привлекли последних опоздавших на ужин; после этого мы спустились в траншею. Изогнутыми лезвиями арабских ножей мы осторожно очищали твердую глину с белого камня; тело было обнажено до пояса; затем мы откопали складчатую юбку до лодыжек и ступней. С разочарованием мы увидели, что ноги повреждены; не хватало пальцев, но у основания статуи Ахмед расшатал какой-то покрытый глиной камень, и когда он очистил глину, то оказалось, что это палец. Через мгновение нашлись остальные пальцы, и ноги были полностью восстановлены… Затем, почти обезумев, мы принялись искать недостающую голову, но нигде не находили. Когда совсем стемнело и невозможно было продолжать поиски, отчаявшись найти голову, мы завернули статую в большую «аббу», чтобы, как сказал Ахмед, сохранить ее от холодного ночного воздуха, но скорее для того, чтобы спрятать ее от любопытных глаз арабов, и перенесли в лагерь. А это была задача не из легких, так как статуя изображала довольно дородного древнего царя.