Василий Теркин - Страница 45

— Сима! Так неладно… говорить о матери, которая в тебе души не чаяла. Я ее весьма и весьма понимаю. Она ушла теперь в себя, хочет очиститься от всякой греховной нечистоты, от всякого суетного стяжания. Сухарики или другое что, но это протест совести, и мы должны отнестись к нему с почтением. Тут не одно суеверие… стр.188

Глаза Серафимы сверкнули. Она остановилась прямо к нему лицом и вскинула по воздуху правой рукой.

— И все это не то! Она и на Калерию-то виды имеет. Надо, мол, ее ублажить, поделиться с ней по- божески, тронуть ее христианской добродетелью и привлечь к своей вере.

— Что ж, каждый фанатик так поступает и чувствует.

— Ты сам говоришь: фанатик!

— Фанатизм-то, умные люди писали, — верх убежденности, Сима!

— Ах, полно!

Она подошла к нему, опустила на его плечо обе руки, поцеловала его в лоб и затуманилась.

— Да что ж ты так волнуешься? — спросил он довольно ласково.

— То, Вася, что я не хотела нашу встречу расстраивать… и думала отложить неприятный разговор до завтра. А к этому подошло…

— Какой еще разговор?

— Я здесь письмо нашла, когда вернулась. От нее.

— От кого?

— Да от Калерии же. Изволит извещать о своем приезде.

— Вот как!

Теркин поднялся и отошел к ступенькам террасы.

— Сима! — окликнул он. — Покажи мне это письмо, если там особых тайн нет.

— Изволь! Хоть сейчас! Лучше уж это поскорее с плеч спустить!

Она побежала в комнаты.

Между краснеющими стволами двух сосен, у самой калитки, вделана была доска для сиденья. Теркина потянуло туда, в тень и благоухание.

Он быстро спустился с террасы, пересек цветник, вошел в лес и присел на доску. Серафима его увидит и прибежит сюда. Да тут и лучше будет говорить о делах — люди не услышат.

Это была его первая мысль, и она его ударила в краску. стр.189

Сейчас же недовольство, похожее на нытье зубов, поднялось у него на сердце. То, что и как ему говорила Серафима, по поводу этого письма Калерии, ее тон, выражение насчет матери — оставили в нем тошный осадок и напомнили уже не в первый раз тайное участие в ее поступке с двоюродной сестрой.

Чего же выгораживать себя? Он — ее сообщник. Она ему отдала две трети суммы, завещанной стариком

Беспаловым своей племяннице. Положим, он выдал ей вексель, даже настоял на том, зимой; но он знал прекрасно, откуда эти деньги. Имел ли он право распорядиться ими? Ведь она ничего не писала Калерии. Целый почти год прошел с того времени, и он не спросил Серафимы, знает ли Калерия про смерть дяди, писала ли ей она или мать ее?

Какого же еще сообщничества?

Его глаза затуманенным взглядом остановились на фасаде дачи, построенной в виде терема, с петушками на острых крышах и башенкой, где он устроил себе кабинет. Ведь здесь они не живут, а скрываются. И дела его пошли бойко на утаенные деньги, и та, кого считают его женой, украдена им у законного мужа.

"Воровская жизнь!"

Эти два слова выскочили в его голове сами собой, как ясный отклик на тревогу совести.

"Да, воровская!" — повторил он уже от себя и не стал больше прибегать ни к каким «смазываниям» — так он называл всякие неискренние доводы в свое оправдание.

"Надо очиститься — и сразу!" — решил он без колебаний, и такое быстрое решение облегчило его, высвободило сразу из-под несносной тяжести.

В дверях террасы показалась Серафима. Она торопливо оглянулась вправо и влево, не нашла его, прищурилась, ища его глазами в цветнике.

Ее гибкий стан стал пышнее, волосы, закинутые на спину, давали ее красоте что-то и вызывающее, и чрезвычайно живописное. В другое время он сам бы бросился к ней целовать ее в искристые чудные глаза.

В ту минуту он нисколько не любовался ею. Эта женщина несла с собою новую позорящую тревогу, неизбежность объяснения, где он должен будет говорить с нею как со своей сообщницей и, наверно, выслушает от нее много ненужного, резкого, увидит опять, стр.190 в еще более ярком свете, растяжимую совесть женщины.

И едва ли не впервые сознал он, что красота еще не все, что чувственное влечение не владеет им всецело.

— Где ты? — окликнула Серафима со ступенек террасы.

— Здесь, на завалинке! В лесу!

— Отличное место!

Она скоро подошла, легко скользя подъемистыми ногами, в атласных туфлях, по мягкой хвое, поцеловала его в волосы.

— Подвинься! Будет места и на двоих.

Двоим было так тесно, что ее плечо плотно уперлось в его грудь.

Он опустил глаза и проговорил очень тихо:

— Нашла письмо?

— Вот оно.

Она держала письмо в левой руке, высвободила правую и развернула листок, в осьмушку, исписанный крупным, разгонистым, скорее мужским почерком.

— Хочешь, прочту? — спросила она.

— Зачем! Я сам.

Руки Калерии он до тех пор не видал. Разбирал он ее свободно. Серафима положила голову на его левое плечо и следила глазами вдоль строк, перечитывая письмо уже в четвертый раз.

— Видишь, Вася, от великих-то идей сестрица грамотности все-таки не добыла. Пишет "пуститься в путь" без мягкого знака в неопределенном наклонении.

— Ах, Сима!

Теркин мотнул головой.

"Этакая у женщин злоба!" — подумал он.

Замечание Серафимы было слишком уж невеликодушно. Придираться к ошибке, да еще к такой мелкой и в письме, где он с первых же строк распознавал отличного «человека»! Калерия писала просто, без всяких подходов и намеков, извещала о своей поездке на Волгу. Оказывалось из этого письма, что тетка написала ей о смерти старика Беспалова несколько месяцев позднее. Она, должно быть, со стороны слышала, что ей достались какие-то деньги, бывшие в делах у дяди после отца; но она на этом не останавливалась, как на главном содержании своего письма. Скорее, она мечтала стр.191 о чем-то, завести что-то такое на родине, для чего надо бы раздобыться небольшим капиталом. Ей очень хотелось навестить и тетку, — той она писала в один день с Серафимой. Видно было, что ей известна история двоюродной сестры; и опять-таки никаких нескромностей не было в письме, ни фраз дешевого либеральничанья.

Теркин ожидал чего-нибудь слащавого, поучительного и вместе с тем на евангельский манер — и этого не оказалось. Так могла писать только искренняя, добродушная женщина, далеко не безграмотная, хотя и не твердая в мягких знаках.

Он довольно долго читал все четыре страницы и на некоторых строках останавливался. За ним нетерпеливо следила Серафима.

— Значит, — выговорила она, поднимая голову с его плеча. — Калерия Порфирьевна пожалует сначала сюда, а потом последует к мамаше.

— Может, завтра будет в Посаде, коли выехала в тот самый день, как назначила себе.

— И вдруг здесь плюхнется гостить! — вырвалось у Серафимы.

Слово «плюхнется» заставило его поморщиться.

— Как же нам ее не принять? — спросил он серьезно, и по его глазам Серафима увидала, что он совсем не в таких чувствах, как она.

— Мне пускай, — только где же мы ее поместим?

— А наверху? Там ведь есть целая комната.

— Наверху — ты…

— Что ж из этого?

Взгляд его договорил: "неужели ты не понимаешь, как мне не нравится твое поведение?"

Теркин встал, отстранил ее слегка плечом и отошел к следующему стволу.

— Нешто это удар грома, что ли, приезд Калерии Порфирьевны?.. К нему надо было готовиться. Да, судя по ее письму, она совсем не такая особа, чтобы бояться от нее каких-нибудь каверз.

— В тихом омуте…

— Полно, Серафима! Это наконец некрасиво! На что ты злишься? Девушка нас любит, ничего не требует, хочет, видимо, все уладить мирно и благородно… а мы, — я говорю: мы, так как и я тут замешан, — мы скрыли от нее законнейшее достояние и ни строчки ей не написали до сегодня. Надо и честь знать. стр.192

Пальцы правой руки его нервно начали отковыривать кору сосны.

Серафима тоже поднялась. Ее глаза заблестели. На щеках явилось по красноватому пятну около ушей.