Ванька-ротный - Страница 21
– Вы что, земляки? – спросил я.
Он что-то хотел сказать, но начал сбиваться и несвязанно что-то промычал. Потом он передохнул и ответил:
– Мы с одного району. Он первый сказал: «Стреляй мне в ногу».
– А ты ему взял и засандалил в живот?
– Я очень боялся, он сказал: «Стреляй!» Я выстрелил. Он сразу присел. Я очень испугался, когда попал ему в живот.
– Вы, наверное, с ним заранее договорились? Ты его в ногу, а он тебя в руку. А почему ты стрелял первый? Он что, тебе угрожал?
– Он сказал: «Как ты будешь одной рукой стрелять?» – вот я и выстрелил. Я боялся, что он убьет меня.
– Ну вот что, Моняшкин. Придется тебе отправиться в полк для беседы к следователю. Старшина, присмотри за ним, я в батальон позвоню. Такого не скроешь!
– Стрелявший утверждает, – сказал я по телефону, – что тот ему угрожал. Он боялся, что тот его убьет. Куда его девать и что с ним делать? Мне приказали немедленно прибыть самому в батальон и лично доставить солдата. – Они опасались, что солдат по дороге сбежит.
– Давай собирайся! Пойдешь со мной в батальон. – Заварушка началась. – Старшина! Дай мне и ему по чистому маскхалату! Лишнего там не болтай. Рассказывай все как было! А то начнешь путать – подведешь сам себя под расстрел.
Мы по очереди вылезли наверх через окно в боковой стене. Сначала поднялся я, потом он. На тропе мы поменялись местами. Он пошел впереди, а я сзади. Открытый опасный участок тропы мы прошли с ним безопасно и тихо. Немцы по тропе не стреляли. Командир полка Карамушко в самостреле усмотрел мою халатность и нерадивость. Моя карьера как командира роты тут же лопнула. Я повис в воздухе на неопределённое время. Из полка меня отправили в батальон. Из батальона – опять в штаб полка для дачи объяснений. В полку меня допросили и отправили обратно в батальон. В общем, ходил я туда-сюда, а они делали вид, что это так и надо. Когда я явился в Журы, политрук Савенков был уже в деревне. Он ходил надутый и очень важничал. Он сделал вид, что в самостреле виноват только я. Я не занимался людьми и моральной стороной их воспитания.
Воспитанием в роте занимается политрук. Вот и пускай он это дело расхлебывает. Мое дело с солдатами воевать! Мне даже сказали, когда я вернулся снова в батальон:
– По донесениям Савенкова, тебя можно считать морально неустойчивым. В одном из донесений он даже сообщает, что ты собираешься перейти на сторону немцев. И поэтому он за тебя не ручается.
– В чем же это выражается? Где факты? Где доказательства?
– А доказательства не нужны. Тебя просто подозревают.
– Значит, конкретных фактов нет, а есть домыслы Савенкова и его предположения! А я вот к немцам не ушел и идти к ним не собираюсь!
– Политрук Савенков докладывает, что ты умело маскируешься.
Ну и идиоты! Они, конечно, знали, что в каменном подвале мерзли люди. И когда я сказал об этом и добавил, что во всем виноваты только они, в ответ услышал поток отборной брани.
– Правильно Савенков говорит, что ты морально разложился.
Командный состав в ротах почти совсем повыбивало. Офицеры в полках сохранились почти все. Савенков прятался в тылу от самой Волги, так что полковые и он сохранились для будущих поколений. Потом, после войны, он будет говорить, что воевал на самом переднем крае. А тогда он твердо усвоил формулу военной мудрости: пусть на передке Ванька-ротный сидит. Дело было даже не в том, что он не был вообще человеком, в любой ситуации и всегда он ловчил, виноватыми были другие. Возможно, вы спросите, почему. Потому что он был трус и цеплялся за жизнь, не гнушаясь средствами. А как же остальные? А остальные, сами видите, сидели в Журах, Шайтровщине и ещё дальше – в Жиздереве и Кобыльщине, хотя полк по фронту был сосредоточен в одну линию на окраине города Белого.
Я долго сидел на крыльце, ходил взад-вперёд около избы, пока, наконец, меня не вызвали, для последнего разговора. Солдат-верзила с сытой, заспанной рожей, охранявший избу, посмотрел на меня, как будто он знал мою дальнейшую судьбу и по ней решение. Он боднул мне в сторону двери головой – иди, мол, вызывают тебя.
Обратно в роту и в подвал я не попал. Меня сняли с должности командира роты и для исправления послали держать оборону на мельницу, что стояла на берегу реки ниже льнозавода. Мельница тоже располагалась, так сказать, на переднем крае. Но по сравнению с подвалом и часовней она стояла от немцев на приличном расстоянии. Место тихое. Пули совсем не летают. Мне даже поначалу казалось страшно. Я каждую секунду ждал выстрела. На мельнице стоял пулемет «Максим», находился пулеметный расчет, жил политрук пулеметной роты Соков.
– В качестве кого я туда иду? – спросил я комбата, когда тот окончил со мной говорить.
– Ты? – ответил он, что-то соображая. – Будешь оборонять мельницу. Вот и всё!
– Я что-то не понимаю. На мельнице стоят пулеметчики, и с ними сидит политрук. А что там буду делать я? Вы что, мне даете роту, взвод или просто пару солдат?
– Вот именно, пару! Разрешаю тебе взять в роте двух стрелков-солдат. И отправляйся с ними на мельницу.
– А кто будет отвечать за оборону мельницы?
– Ты, конечно! Пулемет тебе будет придан, а пулеметчики не твои.
– Что-то ты мне, комбат, закрутил голову и запылил мозги. За мельницу отвечаю я, а войск у меня всего два солдата.
– Отправляйся на мельницу, потом с тобой решим. Разговор окончен!
– А по должности кто я?
– По должности ты командир роты!
Для усиления гарнизона мне разрешили из роты взять двух солдат. Я дождался вечера, вызвал их из подвала и зашагал на мельницу расстроенный, что так все случилось и что мне не везло. Нужно же было случиться самострелу! Я много раз был с ротой под страшным огнем, мы попадали в безвыходные ситуации. Но никогда у меня в роте самострелов не было. Кто знает, может, лопнуло человеческое терпение? Может, голод заставил пойти на это? Может, в других ротах и были подобные случаи. Но наши обычно такие дела держали в строгом секрете. На этот раз я сорвался по службе. Судьба уберегла меня от худшего. Я, конечно, этого не знал. Так началась моя новая жизнь. На мельнице я встретил новых людей. Солдат здесь было немного. Пулеметный расчет, два моих солдата, политрук Соков и я – лейтенант. Вот, собственно, и все, весь наш боевой гарнизон.
Зима с сорок первого года на сорок второй была на исходе. Ночами по-прежнему было холодно, и мороз солдат на посту пробирал до костей. А днем, когда над снежной равниной вставало солнце, бесконечные кристаллы льда сверкали холодным и теплым огнем. Солнечных дней становилось все больше, и его свет чувствовался каждому на щеках.
Мельница! Сейчас на этом месте лежат большие и круглые белые камни. Они, как солдатские кости, разбросаны кругом по полю боя. Тяжелые и шершавые белые жернова вросли в землю и обросли зелёной травою. Иному человеку, наступившему на жернов ногой или присевшему на него отдохнуть, и в голову не придёт, что здесь была кровавая война, что именно здесь проходила линия нашей обороны.
Вон тот мальчишка, лет двенадцати с удочкой, что устроился у взорванной плотины на берегу реки, разве он думает, что здесь шли бои, что здесь громыхала война и умирали солдаты? Он больше занят вопросом, почему у него не клюёт. Подошло время, когда люди военного поколения уходят из жизни. Они уносят с собой тайны войны. А молодые, что здесь живут, не знают, что такое война. Именно здесь, где лежат белые шершавые жернова и стоят редкие лиственные деревья, воевали наши солдаты. Деревья стояли и тогда. Они немые свидетели того военного времени.
Около мельницы в то время стояло две рубленых избы. В одной избе жили солдаты, а в другой размещались мы. Мы – это я и политрук Соков Петр Иваныч. Мельница была тоже деревянная и стояла недалеко от берега реки в виде высокой башни, похожей на усеченную пирамиду с квадратным основанием. Снаружи она была обшита досками и покрашена в желтоватый цвет, краской, которая называется суриком. Сверху мельницу прикрывала небольшая железная крыша.