Ванька-ротный - Страница 16

Я обращался несколько раз в батальон /и непосредственно в полк/ с просьбой выдать на роту ещё одну железную печку. Мне не обещали. /Но её так и не было по сей день, [её так] и не прислали до самой весны. В полку/ И даже сказали:

– Всё равно не натаскаете дров! А лучиной подвал не нагреешь.

Солдатам это было непонятно. Лёжа на полу, они корчились от холода. В подвале стояли часовые. Тот, кто сменялся с дежурства, /немедленно/ устраивался спать. Сон на некоторое время избавлял людей от мыслей, от холода, от голода и мук. Камень не только излучал страшный холод, он пронизывал человека до самых костей. От него ломило суставы, болели впадины глаз. Холод [своим] остриём подбирался к позвоночнику. В позвонках застывала живая костная жидкость.

Если солдата пытались будить, то побудка начиналась с расталкивания и пихания. Солдата долго трясли, приподнимали от пола, только после этого он открывал глаза и удивленно смотрел на стоявших над ним солдат. Из памяти у солдата от холода всё вылетало.

Когда лежишь на боку /на ледяном/ каменном полу, то застывает половина лица и вся нижняя часть тела. Она не только застывает, она немеет. И когда тебе нужно встать, пошевелить ты можешь только одной половиной. Рот и лицо перекошены, шея неестественно согнута /на один бок/. Лицо выражает гримасу страдания и смеха.

Рот и лицо искривились, как будто человек передразнивает вас. Хотя каждый, кто это видит, понимает, что это всё человеческие муки, а вовсе не гримасы и злоба, которую можно увидеть на сытых и довольных лицах /физиономиях наших тыловиков, батальонных и полковых/.

Холодным стальным обручем ледяной холод давит на голову, в висках появляется страшная ноющая боль. Глазные яблоки не шевелятся. Если я хочу посмотреть в сторону, я поворачиваю туда всё тело. Потом, окончательно встав на ноги, начинаешь ходить по подвалу. Так постепенно оттаиваешь и подаёшь свой голос.

Все двадцать солдат в подвале напрягали свои последние силы, но никто не роптал. Великий русский народ! Великий русский солдат! /А там, в тылу, наши начальнички жевали куски свиного сала, прихлебывая наваристым бульоном./

Некоторых солдат приходилось менять совсем. Появлялись больные и раненые. Их по одному отправляли на льнозавод.

В каменном подвале, где мы сидели, потолок и стены были покрыты белым инеем и слоем льда от дыхания людей. Иней оседал на холодный кирпич стен и сводов. /Постепенно он становился твёрдым и превращался в обледенелую корку./ Печей в подвале не было. Это была самая близкая точка, расположенная к немцам. Мы стояли друг против друга так близко, что вряд ли кто-то видел перед собой немецкие позиции ещё ближе, чем мы. Мне довелось и потом, до конца войны воевать на передке, но нигде и никогда мы не стояли от немцев так близко, как здесь. И это не эпизод, не остановка на два, на три дня. Мы здесь держали оборону, считай, не меньше полугода.

И что хотел я ещё добавить. Немцы сидели внутри бревенчатого дома и день и ночь топили печь. /Их часовые стояли снаружи и за углом./ Было отчётливо слышно, как под ногами часовых поскрипывает снег. По покашливанию и по голосу /при разговорах/ наши солдаты различали, кто из них сегодня стоит на посту за углом, /встретишь вот так, когда-нибудь фрица, ты его никогда не видал, а голос можешь сразу узнать/. Немцы на постах без умолку разговаривают. /Вот как долго и близко стояли мы друг от друга./ Закашляет немец, пустит струю в штаны, возьмёт шипящую с дребезгом высокую ноту, а у наших солдат в подвале душу выворачивает от голода. Обожрались, черти! Жрут, как лошади! Стоят, /смолят/ и воняют под себя на посту. А тут столько есть дают, что ответить нечем, /поднатужишься…/ И главное… /что обидно! Кормили бы до сыта, хоть чёрным хлебом, ответили бы мы им достойно, по русскому обычаю, как следует. На войне солдат обычно не на внешнюю сторону дела смотрит, а на содержание, заглядывает в суть, во внутрь, ищет в нём самый корень зла./

Наши солдаты точно определяли на слух, когда немцам в дом приносили еду, когда они после еды выходили покурить и повонять на свежем воздухе.

– Вот сволочи, третий раз сегодня обедают! – говорил кто-нибудь из солдат /Дежуривших возле лаза./

А те, кто лежал на каменном полу, начинали ворочаться.

Как огневая опорная точка наш подвал никакой особой ценности не представлял. Он был во всех отношениях для нашей обороны не удобен. Он был далеко выдвинут от основной линии обороны. /Находился в оторванном положении от неё. Каждый выстрел из узкого подвального окна в сторону немцев оборачивался для нас каждый раз новыми потерями /своих солдат/.

При первом же выстреле с нашей стороны, немец открывал бешеный пулемётный огонь /из нескольких пулеметов и бил по несколько часов подряд/ со всех сторон по тропе и по всем окнам подвала. Сотни трассирующих, бронебойных и разрывных сразу врывались вовнутрь подвала. От стен летели брызги, пули со скрежетом и визгом рикошетили по каменным сводам. Деваться было некуда. Все ложились на пол, отползали в углы, но кого-то задевало /хорошо, если легко./ Лучше не стрелять, – рассуждали солдаты.

Наш подвал занимал исключительно невыгодное место. Тропа, по которой ходили солдаты в подвал, на всём протяжении пути простреливалась немцами. В своём конце тропа подходила к боковой стене подвала, обращённой к немецкой пулемётной точке, обложенной мешками с песком. Немецкую пулемётную точку к сожалению, нам нечем было подавить[19].

Для того чтобы попасть в подвал, нужно было на виду у немцев подойти к боковой стене, повернуться к ним лицом, опуститься на колени, лечь на землю и, скользя на животе по снегу, отталкиваясь руками, попасть ногами в узкое отверстие слухового окна, которое было расположено в стене у самой земли. Попав в окно ногами и подаваясь задом в подвал, солдат протискивал свое тело через узкое отверстие. Даже ночью, при плохой видимости, немцы могли заметить неосторожное движение солдата, который по тропе подбегал или подползал к этой стене. /Все, кто шли в подвал или возвращались обратно, перед выходом на тропу надевали чистый маск-халат./ Немцы знали, что с наступлением темноты мы пойдем по тропе к подвалу и обратно. И они охотились за нами. Снежная тропа была утоптана и местами даже обледенела. Вдоль тропы с одной стороны возвышалась небольшая бровка. За ней можно было в некоторых местах лежать или ползти. В подвал каждую ночь ходил старшина роты и его помощник повозочный. Повозочный на спине нес термос с солдатской похлебкой, а старшина тащил на плече мешок с мороженым хлебом. Некоторое время спустя, когда уходил старшина, в подвал отправлялась группа солдат на смену. Они меняли солдат, отсидевших в подвале неделю. С наступлением темноты немец /набивал патроны в металлические ленты и/ начинал обстрел наших людей вдоль тропы. Попадали под пули в основном боязливые и нерасторопные. У них не хватало выдержки, соображения и мгновенной реакции, как у нашего старшины. Он тоже рисковал каждую ночь. Но ходил осторожно и в то же время решительно. Каждую ночь на тропе /Солдаты расплачивались своей кровью/ появлялись убитые и раненые. /этому делу словами не научишь, хоть ты ему кол на голове теши./ Утром немцы прекращали стрельбу, утомившись за ночь. На посты вставали другие расчеты. /Они тоже знали свое дело./ Короткими очередями из пулемета они перебивали нам телефонный провод, и связь с подвалом обрывалась до самого темна. Утром, как обычно, телефонист брал телефонную трубку, продувал ее, прокручивал ручку вызова и клал трубку назад. Кричать в трубку «Алё! Аля! Алю!» было бесполезно. Телефонист нехотя подымался с пола, подходил, нагнувшись, ко мне.

Я лежал на полу, в другом углу за аркой, и он докладывал мне:

– Связь перебита, товарищ лейтенант!