Ванька-ротный - Страница 13
Наш генерал рассуждал иначе. Винный погреб он окрестил «складом с/х машин» и велел посадить туда полроты солдат.
Не думайте, что я тогда был недоволен своим генералом. Совсем наоборот. Я верил ему и всем, кто вокруг него крутился. Я тогда всё принимал за чистую монету. Надо – значит надо! Для родины, за советскую власть мы на всё готовы!
Генерал воткнул полроты живых солдат в ледяную каменную могилу, и рука у него не дрогнула, когда он подписал такой приказ. Мы тогда были просто солдаты!
В подвале сидел взвод, а в «кузню» посадили двух солдат. Двое вроде мало. Доложили ему – он приказал добавить третьего. Что? Тесно? Некуда сунуться? Ничего! Русский солдат, как вша, в любую щель пролезет!
А не мешало бы самому Березину и его заму Шершину посидеть денёк-другой в «кузне» или подвале. Не стал бы тогда Шершин в своих воспоминаниях врать как сивый мерин. Видно, названия «кузня» и «склад с/х машин» были приятны и созвучны душе генерала. «Захвачена кузница!» – видите как звучит.
Название «винный склад» у начальства вызывало раздражение. Часовня тоже не подходила, для обитания живых. Каменная часовня имела всего три стены. Снизу земляной пол и пьедестал из кирпича на два покойника с возвышением. Впереди пустой дверной проём смотрел в сторону больницы. Немцы из окон больницы простреливали его. Он был открыт, для ветра и снега. Крыши над головой не было.
Трое промёрзших солдат держали здесь оборону. Они по приказу генерала сторожили часовню. /В апреле сорок второго ни генерала, ни часовни не стало. Как это произошло будет отдельный рассказ./
Немцы никак не предполагали, что русские заползут в обледенелые стены /часовни и винного склада и останутся там на всю зиму. Разве считал Березин своих солдат живыми людьми!/
Наши стрелковые роты в Белом встретились с немцами в январе сорок второго. Они подошли к городу и стали выдвигаться вперёд /после пополнения, чтобы сменить остатки другой стрелковой роты, которая понесла здесь большие потери. Когда наши «славяне» выдвигались вперёд и попытались продвинуться и с хода ворваться в город/. Немцы решительно пулемётным огнём пресекли их продвижение. Несколько солдат заползли в подвал и часовню, чтобы переждать обстрел дотемна. Так и сложилась линия обороны.
Березину доложили, он приказал держать указанный рубеж – и ни шагу назад!
Наша пятая стрелковая рота подошла к городу 20 января. Морозы в ту пору стояли особенно лютые. Снег под ногами скрипел, как мелкое битое стекло.
Помню, в деревне Шайтровщина навстречу нам вышел штабной из полка.
– Я представитель полка! – сказал он деловито. – Ты знаешь, лейтенант, куда идти?
– В деревню Журы, – ответил я.
– Вот именно! Твоя рота передается в распоряжение комбата Ковалёва.
«Постой, постой! – подумал я. – Это не тот ли самый Ковалёв, который был в моей роте на время проверки? Некоторое время назад он вышел из окружения?».
– Он из пограничников? – спросил я.
– Ты что, знаешь его?
– Да! Приходилось встречаться!
/Я не стал ежу рассказывать, что Ковалёв месяц назад вышел из окружения и проходил проверку на вшивость./
Мы должны были сменить стрелковую роту, которая стояла в обороне на льнозаводе и в подвале винного склада. Остатки этой потрёпанной роты с нетерпением ждали нашего появления на передовой.
В деревне Журы я доложил комбату о своём прибытии.
– Разведи солдат по избам! Пусть с дороги отдохнут. Смена будет завтра! А ты иди вон в ту избу. Там живут пулеметчики и связисты. Когда будешь нужен, связного пришлю!
Не знали мы, что нам предстоит отправиться в ледяную могилу.
В избе, куда я зашёл, было темно, жарко и сильно накурено. Здесь находились телефонисты и свободные от несения дежурства солдаты пулемётной роты, командир пулемётной роты ст. лейтенант А. Кувшинов[15], его замполит мл. политрук П. Соков[16].
В избе оказался и мл. лейтенант, командир той самой потрёпанной стрелковой роты, которую я должен сменить.
Он быстро поднялся с лавки и, улыбаясь во весь рот, пошёл мне навстречу.
– Пошлите, лейтенант!
Как я понял, он хотел сказать – «Пошли!»
– Смену проведём и доложим комбату.
Я не очень понимал его, почему он, собственно, торопится.
– Когда прикажут, тогда и пойдём, – ответил я ему. – Москвичи кто-нибудь есть? – громко спросил я, так чтобы все слышали.
– Москвичи есть! – услышал я голос в углу. – Я москвич! – сказал политрук пулемётной роты Соков.
Лицо у него было круглое. Нос маленький, лоб большой и круглый. Глаза светлые, глубоко посаженные. Посмотришь на него – он даже в избе не расставался со своей железной каской. Она у него была надета поверх зимней шапки.
– Откуда из Москвы? – спросил я.
– С Красной Пресни! Слыхал, наверное?
– Ну как же, знаю! Хорошевское шоссе! Зоопарк!
– Может, и Третью Магистральную улицу знаешь?
– Нет, Магистральную улицу не знаю. Политрук предложил мне сесть.
– Ты иди к комбату, – сказал я мл. лейтенанту, – Его торопи! Мне прикажут произвести смену – я пойду и сменю. За мной дело не станет. А приказа пока нет.
Я повернулся к Сокову, и мы продолжили разговор.
Так познакомился я с земляком. Судьба потом нас свела на войне. Москвичей нас в дивизии было двое. На следующий день мы расстались. Я ушёл с солдатами на льнозавод.
Из деревни Журы мы спустились на [лёд] дно замёрзшей реки Нача и по протоптанной в глубоком снегу тропе пошли в сторону города.
Замёрзшее русло реки шло по самой низкой отметке данной местности и служило хорошим укрытием, как дорога на передовую. Здесь была накатана довольно ровная и неширокая полоса по льду. По ней мы обошли несколько бугров, на которых стояли деревни Струево и Демидки. Река здесь имела довольно высокие и крутые берега.
Что было там наверху, из русла реки не было видно. Мы шли по глубокой впадине между покрытых снегом холмов. Где-то в пути река Нача слилась с рекой Обша. Ветер гулял по буграм наверху, а здесь внизу было безветренно и тихо. Только мелкий снег, медленно падая сверху, щекотал надбровья, нос и губы. Ветви кустов, утопшие в глубоком снегу и обелённые инеем, не шевелились. Над крутыми высокими берегами нависли причудливые снежные сугробы. Они подступали к самой дороге. Река вместе с дорогой сделала несколько крутых поворотов.
/Казалось, что там наверху находятся немцы, а мы живые маленькие человечки пробираемся через снежный лабиринт и заходим к ним в тыл. Смотрю на сопровождающих. Командир, сменяемой роты идёт спокойно. По его виду можно сказать, что немец ещё далеко.
Мы обходим высокий бугор, – Прошли Демидки! – говорит он мне на ходу и показывает в сторону города.
Перед нами город Белый. Но вот слева снежный овраг. Дорога поворачивает влево и мы выходим со льда на твёрдую землю, и по оврагу медленно поднимается к льнозаводу.
Здесь среди обломков разрушенного кирпичного основания, видны занесенные снегом механизмы трепальных машин. За льнозаводом дорога кончается. Дальше идёт протоптанная в снегу тропа. Перед нами две почерневшие от времени бревенчатые избы. Одна покосилась. На другой нет крыши. Отсюда, собственно, начинается наш рубеж: обороны. Кроме этих бревенчатых полуразрушенных изб ни справа, ни слева до самого города ничего не видно.
Слева от снежной тропы, которая поворачивает вправо и уходит в город, стоят голые, окутанные белым инеем деревья. Они стояли не часто, но занимали всё открытое пространство до самого города. Деревья видимо посадили, для укрепления почвы, потому что пространство от Демидок понижается в сторону города. Справа от деревьев находится скат и обрыв, а там, за обрывом, лежит низкий берег поймы реки. Эти деревья не везде сохранились. Большую и основную часть их вырубили после войны, когда здесь стали селиться и строиться местные жители. Если у такого отдельного дерева остановиться и внимательно его ствол рассмотреть, то можно увидеть царапины и глубокие следы от пуль и осколков. Это следы военного времени.