В моей руке – гибель - Страница 21

Катя обычно только рукой махала на эти его «идеи». Раз уж Сереженька вбил себе в голову, что он второй Миклухо-Маклай – ничего не поделаешь. Надо терпеть.

Несмотря на всю свою неохоту и недовольство, к базаровскому визиту Катя подготовилась весьма тщательно. Придирчиво выбрала платье – хоть и жара стоит, а что-то легкомысленное на такое мероприятие не наденешь. Опустила на ночь цветы в ванну с водой. Розы стоили баснословно дорого, и денег Кате было безумно жаль, но нельзя, чтобы делегат от семьи Кравченко заявился в базаровский клан с каким-то жалким веником.

С тяжким вздохом поставила она будильник на шесть утра. За день устала так, что казалось – коснись головой подушки, сразу провалишься в сон. Но не тут-то было. То ли духота была виновата, то ли пустая и гулкая темная квартира, только ей не спалось. И мысли какие-то лезли в голову… Вспомнился вдруг тот ветхий дом и запущенный сад, который они осматривали вместе с Никитой, и тот жасмин под окнами, и черные зловонные пятна на заборе… Там тоже было тихо, как в могиле: там побывала смерть. Катя заворочалась с боку на бок, взглянула на часы. Все-таки для чего Никита взял ее тогда с собой на место убийства этого киллера? И отчего она не ощутила того самого неуловимого «что-то не так в этом деле», которое явно все сильнее тревожило Колосова? Ведь прежде интуиция ее никогда не подводила… Катя крепко зажмурила глаза – надо спать. Из угла тут же выплыла чья-то страшная рожа с горящими желтыми глазами. Но Катя мысленно сказала кошмарику «кыш» и начала старательно считать розовых слонов. Сон накатывал медленными плавными волнами.

Она и не подозревала, что один странный, неприятный и неправдоподобный кошмар уже караулил ее, только ожидая удобного случая, чтобы сбыться наяву.

Уже с утра начало сильно парить. В воздухе разлилось какое-то зыбкое марево: смог, пропитанный влагой будущего ливня. На горизонте маячили обрывки сизых лохматых туч. Освещенные солнцем, они казались предвестниками урагана. Катя испытывала беспокойство, глядя на них. Этот день – суббота 26 мая, переполненный самыми различными событиями, готовился закончиться грозой.

Мещерский прибыл на Фрунзенскую набережную в точно назначенный час. Он изредка поглядывал на Катю в переднее зеркальце: спутница уселась сзади, заботливо придерживая уложенный на сиденье букет влажных красных роз в хрустящем целлофане. Она казалась сегодня необычно молчаливой и задумчивой.

– Плохо себя чувствуешь, Катюша?

– Душно.

Мещерский нажал кнопку, опуская стекло со своей стороны, чтобы Кате не надуло в ухо. Потом заметил:

– Если ты волнуешься… Словом, о Вадиме не беспокойся. Долетел благополучно и позвонит при первой же возможности.

– Господи боже, – Катя фыркнула. – Сережа, разве я похожа на брошенную Пенелопу?

– Но тебя что-то беспокоит. – Мещерский пожал плечами: не хочешь – не говори.

Катя смотрела в окно. Беспокоит – это, конечно, сильно сказано, но… Нет, Вадька совсем тут ни при чем. О нем грустили со среды по пятницу – и баста. Сегодня утром, в субботу, когда она лихорадочно металась по квартире, собираясь в эту самую базаровскую Уваровку, раздался телефонный звонок. Оказалось, что не спится Лизе Гинерозовой. Катя удивилась: прежде приятельница не давала о себе знать столь часто.

Лиза осведомилась, приедет ли Катя «на траур»: «Андрей Константинович звонил Владимиру Кирилловичу и сказал, что он не приедет, а ты…» Услышав положительный ответ, Лиза обрадовалась.

– Хорошо, что ты будешь, хоть одно живое лицо в этом мемориале. Наши к трем собираются, так я решила тебе заранее предложить, – тут в голосе ее появилась легкая заминка, – может быть, ты с нами поедешь? Меня Димка отвезет. Он заедет в офис, а потом по дороге захватит меня. Он сказал… если ты не возражаешь, то и ты с нами…

«Вот оно, значит, как», – подумала тогда Катя, а вслух ответила, что уже договорилась с Мещерским. Отчего-то ей не хотелось признаваться приятельнице, что они отправляются в эту Уваровку ни свет ни заря. Лиза, однако, не прощалась:

– На даче и поговорим. Мне, Кать, надо с тобой посоветоваться, но я бы хотела, чтобы ты сначала увидела все сама и… – тут Лиза снова запнулась. – В общем, это Степана касается. Я тебе начала рассказывать в прошлый раз. Он такой сложный человек, с ним порой так трудно, и я… В общем, мне нужен совет…

Путаные Лизины фразы и тон насторожили Катю. «Что там у них происходит? Так на Лизку все это не похоже. Повезет ее из Москвы близнец Дима. А где же горячо любимый жених? Отчего он о невесте не побеспокоится?» Она тогда сразу же сунула «блюблокерсы» в сумку: «Отдам этому типу, и дело с концом. А то…»

Но что было «а то», Катя точно сформулировать не могла. Внимание Дмитрия Базарова к своей персоне она ощутила еще там, на Ваганьковском кладбище. Женщины в таких случаях никогда не ошибаются. Но это внимание ее не радовало, напротив – раздражало. Катя знала за собой грех: вечно кажется, что все вокруг в тебя влюблены. Ну и что ж такого? Помечтать, что ли, нельзя о приятном? Но вот амурные фантазии насчет этого отпрыска базаровского клана казались какими-то… В общем, Кате вдруг резко расхотелось ехать в Уваровку. А тут еще Лиза со своим унылым настроением. А тут еще Мещерский со своей приторной заботливостью…

Они выехали из города, оставив позади Кольцевую и километры нового недавно отремонтированного Старо-Русского шоссе. В каких-то местах – поворотах, поселках – Кате казалось, что она уже была тут, проезжала мимо, причем совсем недавно. Но она знала за собой и еще один грех: отвратительно ориентируется даже на знакомых улицах, не то что на какой-то там подмосковной дороге. Они въехали в лес. Шоссе было совсем безлюдным. Так всегда: отъедешь от столицы, разменяешь седьмой десяток километров – и жми на газ по дороге, пустой, как взлетная полоса.

– Сереженька, поезжай медленнее, тут так дышится легко, – Катя открыла окно и со своей стороны. – Вот где надо обитать – в таком вот хвойно-озоновом раю. А мы в нашем бедламе скоро совсем скукожимся. Говорят, чтобы в центре жить – надо чугунные легкие иметь.

– Степка так же считает, – откликнулся Мещерский. – Природа, воля, человек на земле. Он вообще утверждает, что мы многое упускаем в жизни.

– В каком смысле упускаем? – Катя высунулась в окно. Что это? Или ей послышалось, или где-то близко остервенело лают собаки… В лесу, что ли? – Далеко еще ехать?

– Километра четыре всего. – Мещерский наклонился, сверяясь с картой автодорог. – Степка сказал, проедем по берегу реки, в рощу на проселок и по…

Он не договорил. Резко, чисто инстинктивным движением нажал на тормоз. Катя, никак не ожидавшая такого маневра, больно стукнулась грудью в переднее сиденье, ничего сначала не успела увидеть, а потом…

– Боже, Сережа, ты же его сшиб!

– Нет, нет, он выскочил на дорогу, но я не задел его! – Мещерский уже хлопал дверцей, уже бежал по асфальту. Катя, цепляясь каблуками за резиновый коврик, тоже выскакивала из машины. А на дороге всего в метре от передних фар «Жигулей» сидел… ребенок. Мальчишка лет восьми в замызганном костюмчике «адидас», в грязных кроссовках. Смуглый, черноголовый и черноглазый, похожий на галчонка.

Мещерский сел на асфальт, начал осторожно осматривать и ощупывать мальчишку. Катя суетилась тут же.

– Тебя не ушибли? Скажи, где болит? Бок? Животик? Нога? Что с ногой? Где больно? В щиколотке, выше? Вот тут?

– Я же не задел его, Катя, – бормотал Мещерский. – У меня реакция, я… Тут выбоина на асфальте, он, наверное, споткнулся, ногу подвернул. Мальчик, почему ты молчишь? Испугался, да?

Мальчишка не отвечал от того, что судорожно хватал ртом воздух – худенькая его грудь вздымалась, как маленькие мехи. Он был весь мокрый от пота, чумазый. Вцепился в Катину руку. Глаза его, блестящие и испуганные, были устремлены в сторону леса. И тут Катя снова услышала тот остервенелый лай. Близко, совсем близко и…

Из кустов на дорогу вылетел полосатый питбуль. За ним еще один, только белый, следом тупорылый приземистый боксер.